https://arigi01.ru/ ru Отдел Истории - Адыгейский республиканский институт гуманитарных исследований им. Т.М. Керашева DataLife Engine https://arigi01.ru/index.php?newsid=391 https://arigi01.ru/index.php?newsid=391

Книга написана двумя известными российскими исследователями: профессором, доктором исторических наук, заслуженным деятелем науки Российской Федерации Эмилией Шеуджен и доктором исторических наук, заслуженным деятелем науки Республики Адыгея Самиром Хотко. Книга посвящена военной истории адыгов, но в ней почти нет описания битв и конфликтов, она о другом: о формировании и развитии представлений человека Черкесии о войне, о влиянии войны на адыгскую культуру и историю.]]> admin Fri, 06 Dec 2019 12:13:04 +0300 https://arigi01.ru/index.php?newsid=367 https://arigi01.ru/index.php?newsid=367

История гончарства древней Черкесии]]> admin Mon, 26 Aug 2019 15:43:55 +0300 https://arigi01.ru/index.php?newsid=327 https://arigi01.ru/index.php?newsid=327
Хакурате Шахан-Гирей: портрет на фоне времени (К 135-летию Ш.У. Хакурате)
     Так называется книга, изданная отделом истории, совместно с региональным отделением общества «Знание» (РОЗ), в соответствии с планом научно-исследовательских работ АРИГИ им. Т.М. Керашева в декабре 2018 г.
     В книгу вошли более 60 воспоминаний и статей современников о выдающемся сыне адыгейского народа, первом председателе Адыгейского облисполкома Ш.У. Хакурате, написанных его соратниками и теми, кому он помог выбрать жизненный путь.
     Следует отметить, что эта работа была начата после ХХ съезда КПСС, в конце 50-х - начале 60-х годов ушедшего века, но так и не была, к сожалению, завершена. У истоков этого дела стоял в те годы Махмуд Карабатырович Хуажев, - научный сотрудник института, человек интереснейшей судьбы, много сделавший для становления Адыгеи как самостоятельного национально-государственного субъекта РФ. Он был первым директором научно-исследовательского института (ныне АРИГИ), затем возглавил Адыгейский консервный комбинат в пос. Яблоновском и, по сути, участвовал в создании основ национальной экономики в автономной области, подготовке национальных кадров для промышленности. Руководство автономной области и лично Ш.У. Хакурате, активно использовали большие организаторские способности М.К. Хуажева, на различных руководящих должностях.
      Хакурате был не формальным, а реальным лидером Адыгеи. Не будучи образованным по современным стандартам, он обладал природным умом, смекалкой и мог решать проблемы на опережение. С учетом спущенных  сверху установок, местных обстоятельств и особенностей отраслей народного хозяйства и учреждений, он умел ставить конкретные задачи и жестко контролировать их исполнение. «Некогда мне отдыхать, когда нужно работать и работать, - говорил он своим сослуживцам. - Нашему поколению рано, да и невозможно мечтать об отдыхе. Нам уготовлено трудиться и трудиться...».  В данной самооценке был весь Хакурате, это был, образно говоря, его автопортрет. Никто из руководителей не хотел попадать в его небольшую записную книжку, в которой он фиксировал свои поручения и сроки исполнения. Хакурате знал лично не только руководителей производств и учреждений, но и ведущих специалистов, передовиков. О том, как он вникал в детали каждого дела, находил оптимальные решения и оказывал помощь молодым руководителям – эти его качества нашли отражение во многих воспоминаниях, включенных в книгу. 
     «Я вспоминаю и сейчас, через 25 лет после его смерти, годы совместной работы с Ш.У. Хакурате с особым удовольствием,- пишет в своих воспоминаниях Г.И. Гозулов. -  И на душе радостно, как в прежнее время, как будто бы только что ушел от него после проникновенной его беседы со мной». Таким душевным теплом проникнуты и другие воспоминания об этом удивительном человеке всего себя отдавшего своему народу. Он хорошо знал свой народ, все его невзгоды, и всем своим существом желал помочь ему – таков основной лейтмотив воспоминаний о Ш.У. Хакурате.               
     Он был пламенным оратором, трибуном. При этом, по воспоминаниям современников,  Хакурате был совершенно лишен рисовки, тех ораторских приемов, которые требуют повышения или понижения голоса, «ударения» в нужных местах. Речь его иногда могла показаться и непоследовательной, так как неожиданно оставлял развивавшую мысль и, ухватившись за только что пришедшую ему в голову, на несколько минут забывал (казалось даже, что забыл) первую, но потом опять возвращался к ней. Но всегда, в любой ситуации он находил нужные слова, умел убеждать людей, вызывал у них энтузиазм и вселял уверенность. Трудовые массы были убеждены: Хакурате никогда не обманет! Он пользовался безупречным авторитетом не только у себя в Адыгее, но и на Северном Кавказе. С ним считались, его ставили в пример руководителям других регионов, как, невзирая на трудности, можно и нужно решать сложные задачи строительства новой жизни, основанной на совершенно других, отличных от прошлого, социальных принципах.
Основатель и бессменный руководитель Адыгейской автономной области, выдающийся сын адыгейского народа Шахан-Гирей Умарович Хакурате умер 5 октября 1935 года в Москве и был похоронен 9 октября в центре г. Краснодара, в сквере напротив Адыгейского облисполкома и Адыгейского педтехникума.
     В дни «большого террора» в 1938-1939 гг., руководство автономной области было обвинено в организации контрреволюционной террористической организации, «созданной и возглавляемой в 1922 году Хакурате и имевшей целью насильственное свержение советской власти на территории советского Кавказа». Состоялось два громких судебных процесса. По данным источников, по так называемым первому и второму «адыгейским делам» были осуждены 15 и 13 чел. соответственно. Все они, по замыслу следствия, являлись членами контрреволюционной организации, которая ставила целью не только подрыв устоев и свержение советской власти, но и присоединение Адыгеи к одному из иностранных восточных государств, в частности, Турции.   
     Ш.У. Хакурате, который к этому времени давно покоился в могиле, был репрессирован,  его доброе имя на два десятилетия вычеркнуто из исторической памяти народа. Могилу Хакурате ночью разровняли и превратили в цветник, Хакуратинский район вновь переименовали в Тахтамукайский, его имя снято с названий предприятий, хозяйственных организаций и учреждений.
     Позже, после ХХ съезда КПСС, все проходившие по «адыгейскому делу» были реабилитированы, а дело прекращено за отсутствием состава преступления. Что касается М.К. Хуажева, то он проходил по «первому адыгейскому делу» и после поданной апелляции высшая мера наказания – расстрел, ему была заменена тюремным заключением на 25 лет. После отбытия наказания и полной реабилитации он вернулся в Адыгею и был принят в Адыгейский научно-исследовательский институт научным сотрудником и активно занялся научной деятельностью. Однако могила Хакурате не была восстановлена. Ограничились тем, что на здании, где работал Ш.-Г.У. Хакурате, в Краснодаре установили мемориальную доску, а в Майкопе одну из улиц назвали его именем и установили бюст в а. Афипсип. Такой же бюст был установлен в ауле Хаштук, на родине Ш.-Г.У. Хакурате в декабре 2018 г.
     Имя и дело Ш.-Г.У. Хакурате никогда не исчезало из исторической памяти многонационального народа Адыгеи. Свидетельством тому может служить такой факт. Когда отдельные представители общественности узнали, что в АРИГИ им. Т.М. Керашева, готовятся к изданию воспоминания современников о Хакурате, в отдел истории принесли три экземпляра машинописных сборников этих воспоминаний. Один был передан родственниками самого Хуажева М.К., другой попал в институт через известного культуролога, министра культуры РА Чемсо Г.К.. Третий экземпляр был передан известным врачом-урологом Сиюховым Е.М. Воспоминания эти хранились в семье широко известного на Кубани врача, в прошлом преподавателя Кубанской медицинской академии Кима Туркубиевича Сиюхова, племянника просветителя Сюхова С.Х., сподвижника Хакурате. Все экземпляры несколько отличались друг от друга, как по объему, так и авторскому составу.
      В основу настоящего издания положены тексты воспоминаний, хранящиеся в научном архиве АРИГИ им. Т.М. Керашева.
     Кроме того в издание включены некоторые документы, хранящиеся в архивах Краснодарского края и Республики Адыгея, которые имеют непосредственное отношение к деятельности Ш.-Г.У. Хакурате. В качестве приложения дается «Хроника жизни и деятельности Ш.-Г.У. Хакурате».
     Несомненный интерес для читателя, на наш взгляд, представят и статьи видных ученых, характеризующие деятельность Ш.-Г.У. Хакурате, общественно-политическую ситуацию, сложившуюся в стране и Адыгейской автономной области в 30-е годы ХХ века.
     Отдел истории АРИГИ им. Т.М. Керашева выражает искреннюю благодарность Главе Республики Адыгеи Кумпилову М.К. за содействие в издании этой книги.
     Большую практическую помощь в подготовке настоящего издания к печати отделу истории оказала Богус Н.К. –библиограф библиотеки АРИГИ им. Т.М. Керашева, а также Гонежук М. Председатель Совета ветеранов правоохранительной службы и прокуратуры РА, видный деятель культуры РА Чемсо Г.К., врач-уролог Сиюхов Е.М.
     Фотодокументы и другие архивные материалы о Ш.У. Хакурате были предоставлены отделу истории  Национальным музеем РА, ГКУ «Нацархив» РА, научным архивом АРИГИ им. Т.М. Керашева.
     Тираж издания 500 экз.]]> admin Mon, 25 Feb 2019 11:17:48 +0300 https://arigi01.ru/index.php?newsid=301 https://arigi01.ru/index.php?newsid=301 Жилищно-поселенческий комплекс Северо-Западного Кавказа: адаптивность к природно-географическим условиям и степному фронтиру

Аннотация. В 1502 г. генуэзец Джорджио Интериано отразил характерное явление адыгской культуры – сознательный отказ от возведения каменных построек. Он осмысливался самими адыгами как требование воинского этоса, считавшего возведение каменного дома и, тем более, крепости проявлением трусости. Это наивное объяснение было своего рода рефлексией того, что при тысячелетней преемственности этноса, его зарождения и проживания в одном ареале, не возникло монументальных свидетельств собственной старины в виде крепостей, замков, церквей, иных каменных сооружений. И это при очевидном властном статусе династий князей и существовании института старшего княжения, при многовековом институте Зихской церкви, при значительном военном потенциале и достаточно высоких доходах от продажи зерна. 

Полностью деревянный каркас адыгского жилища связан с двумя фундаментальными обстоятельствами: обилием лесных ресурсов и постоянной кочевнической угрозой. Ареал расселения адыгов представлял собой вытянутое на почти тысячу километров пространство, прилегающее к евразийской степи. Учитывая, что каждые 50-100 лет степь порождала огромную по масштабу угрозу, то прочное освоение прикубанской и притеречной низменности автохтонными земледельческими коллективами было просто невозможно. Если сопоставить темпы освоения приграничной территории у русских и черкесов, то мы убедимся в том, что даже столь мощное в демографическом и мобилизационном отношениях Русское централизованное государство очень долго не могло наладить эффективную систему обороны против крымских армий, и не пересекало оборонный рубеж по Оке. Освоение так называемого Дикого поля (исключительно благоприятного для земледелия) началось только в последние два десятилетия XVI. Строения русского фронтира были очень долго и почти исключительно деревянными. 

Узкая и вытянутая вдоль степного порубежья Черкесия, гораздо менее населенная, чем Русь и не обладавшая возможностями централизованного государства, не имела сил для длительного и эффективного сдерживания кочевнических вторжений. Это и объясняет не только выбор материала для возведения жилищ и хозяйственных построек, но и весь характер жилищно-поселенческого комплекса адыгов, одной из ведущих черт которого была его высокая адаптивность к существовавшим угрозам, способность к быстрой эвакуации селений. Мебель (столики на трех ножках, сундуки, маленькие табуретки) и некоторые детали жилища (дымари, двери) перевозились на двухколесных арбах (также хорошо приспособленных к местным условиям). При тотальном разорении более чувствительной была потеря движимого имущества (оружие, упряжь, запасы тканей, одежды, посуды, ремесленных инструментов и пр.), скота и продовольствия, тогда как строения легко восстанавливались. Несмотря на описанную здесь общую культурную норму, адыги эпизодически возводили капитальные каменные строения – замки, крепости, башни, церкви, мечети – но все они закономерно уничтожались в ходе военных конфликтов. 

Ключевые слова: турлучное жилище, срубное жилище, каменные строения, фронтир, эвакуация, пшуко, городище, башня, черкесы, кочевники. 

Khotko S.Kh.

Housing and Settlement of the North-Western Caucasus: Adaptability to Natural-Geographical Conditions and Steppe Frontier

Abstract: In 1502 Giorgio Interiano from Genoa showed the characteristic phenomenon of Adyghes’ culture — a conscious rejection of the stone buildings construction. The Adyghes themselves realized it as military ethos. They believed the construction of a stone house as well as a fortress to be the manifestation of cowardice. That naive explanation was a kind of reflection of the fact that the ethnos has been living for thousand years in the same area, but there was no monumental evidence of people’s own antiquity in the form of fortresses, castles, churches or other stone buildings. And that was despite the obvious status of the power dynasties of princes and the existence of the elder reign and long-lasting of the Zikh church institute as well as a significant military power and a high income from the sale of grain.

A wooden frame of the Adyghe dwelling was due to two fundamental circumstances: forest resource abundance and constant nomadic threat. The area of Adyghes’ settlement was a thousand kilometers extended space adjacent to the for Eurasian steppe. Every 50-100 years the steppe gave rise to a huge threat. So, it was impossible for autochthonous agricultural groups to use the Prikuban and Priterechniy lowlands. Comparing the settle pace of the border area by the Russians and Circassians, we see that a powerful (in demography and mobilization) Russian centralized state could not create an effective defense system against the Crimean armies for a long time. They even did not cross the defensive line on the Oka.

The developing of the so-called Wild field (extremely favorable for agriculture) began only in the last two decades of XVI. The buildings of the Russian frontier were only wooden for a long time. Cherkessia was a narrow and elongated steppe and a less populated area than Russia. The country did not have the power of a centralized state, did not have the forces for long lasting and effective struggle against nomadic invasions. All these facts explain the choice of construction material for dwellings and outbuildings and also the whole character of Adyghes’ housing and settlement complex. The main feature of that complex was its high adaptability to existing threats and the ability of a fast evacuation of villages. Furniture (tables on three legs, chests, small stools) and some parts of the house (smokers, doors) were transported on two-wheeled carts (also well adapted to local conditions). The worst at total ruin was the loss property (weapons, harness, fabric, clothing, utensils, craft tools,) as well as the livestock and food. But buildings were easily restored.

Despite the described common cultural norm, the Adyghes occasionally erected bearing stone buildings – castles, fortresses, towers, churches, mosques. But all those ones were destroyed during military conflicts.

Keywords: turluk house, log house, stone buildings, frontier, evacuation, pshuko, hillfort, tower, Circassians, nomads.

Адыгское жилище сохраняло базовые типологические черты на протяжении всего периода генезиса адыгской общности, начиная с наиболее древней культурной эпохи в истории региона – майкопской археологической культуры IV тыс. до н.э. [1: 186-188]. Основная техника строительства у адыгов – турлучная. «Особым видом деревянного зодчества являлось турлучное жилище, – отмечал известный советский этнограф и кавказовед В.П. Кобычев. – В течение всего XIX в. турлук, т.е. плетень, обмазанный глиной с добавлением половы (отходов при обмолоте и очистке зерна хлебных злаков, – прим. С.Х.) или мелкорубленой соломы, был основным строительным материалом на всей обезлесенной Предкавказской равнине. (Сразу заметим, что предкавказская равнина была регионом, богатым лесными ресурсами, а ее обезлесение произошло, в основном, во второй половине XIX в. – прим. С.Х.). Сходной в основных чертах была и техника постройки турлучного жилища. По углам и периметру площади, намеченной под жилище, вбивали колья на равном расстоянии один от другого, точно так, как это делали при возведении плетеной изгороди. Затем колья оплетали лозой в горизонтальном направлении, ведя плетение слева направо и закрепляя его через каждую пядь (25-30 см) более толстым прутом. Таким же утолщенным прутом и завершали все плетение, возводя переднюю и заднюю стены до высоты 2-2,5 м. Торцовые стены в средней части поднимали несколько выше, переводя их во фронтон. Судя по материалам А. Миллера, так поступали даже в тех случаях, когда крыши делали четырехскатными. Плетение было обычно однорядным, но применялась и двурядная изгородь с засыпкой землей внутри. Такие дома строили преимущественно зажиточные слои населения, поскольку на их сооружение требовалось вдвое больше лесоматериала и затрат труда» [2: 86]. 

Стены штукатурились глиняным составом с добавлением конского навоза и белились. Через соломенную или камышовую крышу (в первой половине XIX в. часто крыша изготавливалась из драни) наружу выходила труба дымаря (ад. онджэкъ, каб. уэнжакъ). Этот своего рода «камин» представлял собой цельную, сплетенную в виде конуса или, вернее, перевернутой форсунки, конструкцию, обмазанную глиной. В двухкомнатном доме (адыг. унэ) могло быть два дымаря. К хозяйскому жилью могла вплотную примыкать конюшня (адыг. шэщ), хотя, как правило, таковая располагалась отдельно.

Адыгская большая семья проживала в нескольких унэ, т.к. на организацию пространства и быта воздействовала сложная система запретов или ограничений (так называемые обычаи избегания). Все это большесемейное пространство огораживалось плетневым забором или частоколом. Обязательным элементом жилищно-поселенческого комплекса являлись уборные. Уборные также были турлучными, круглыми в сечении, с соломенными крышами: они производили самое выгодное впечатление на путешественников (как кажется, самим фактом существования и практичностью) [3: 219]. Отдельная уборная обустраивалась для гостевого двора, самостоятельным отгороженным сектором примыкавшего к хозяйскому подворью. 































Схема адыгской усадьбы начала XX в. в России, Кубанская область, Екатеринодарский уезд. Рисунок А.А. Миллера [4: 58].

Взаимосвязь типа постройки с ландшафтом не всегда носит линейный характер и адыги Закубанья, буквально заполненного лесом, тем не менее, возводили турлучные, но не срубные постройки. Это предпочтение, по всей видимости, носило осознанный характер, поскольку позволяло беречь лесные ресурсы [5] (в целях стабильного земледелия [6: 108, 142-143; 7: 42-43, 47, 49] и безопасности) и оперативно проводить эвакуацию населенных пунктов. Последнее обстоятельство имело определяющий характер в виду кочевнической угрозы – постоянного фактора адыгского этногенеза.

Дома фронтира – временные, легкие, малозатратные, приспособленные для эвакуации. Напротив, погребения фронтира – монументальные, основательные, энергозатратные, сооружаются большими коллективами месяцами и почитаются столетиями. Это и курганы (до 15 и более метров) с каменными и деревянными конструкциями, каменные ящики, дольмены. В условиях фронтира человек не может маркировать территорию своим жилищем, но как нельзя лучше для этого подходит некрополь – вот истинное свидетельство собственности на землю предков.































Черкесский дом в Ацесбохо, Натухай. Рис. Ф. Дюбуа [8: Pl. IV]. 































Интерьер черкесского дома. Фронтиспис первого тома Дж. Лонгворта [9].

В XVI-XIX вв. адыгский жилищно-поселенческий комплекс типологически схож с тем, который мы наблюдаем в юго-восточной части Украины, что может быть следствием тесных этнокультурных контактов [10: 61; 11: 96-117]. 

Помимо турлучных жилищ, адыги часто строили бревенчатые дома. Распространенность срубного жилища у адыгов горных районов Закубанья отмечена В.П. Кобычевым [2: 83]. В 1841 г. русский источник сообщал о трех абадзехских аулах в урочище Кошхо на р. Пшиш, «состоявших из бревенчатых довольно правильно построенных домов» [12: Л. 8]. «Черкесские сакли, из толстого дерева срубленные» и «тщательно укрепленные дворы, в которых помещался скот» описаны в двух шапсугских аулах Магишху, располагавшихся на плоскости, в 6 верстах от Кубани [13: 635].

На территории адыгской усадьбы находились плетеные, бревенчатые или дощатые, стоящие на высоких подпорках-столбах амбары для хранения зерна или кукурузы в початках. Достаточно высоко от земли на столбы клались плоские широкие камни, на которых помещалась конструкция зернохранилища под крышей из соломы, досок или драни. Таким образом, зерно хранилось в сухости, проветривалось и было недоступно грызунам. В. Борисов, изучавший сельскохозяйственный опыт черкесов, писал: «амбары они устраивали на высоких столбах в 1,5-2 арш. вышиной, на каждый столб накладывалась широкая тонкая каменная плита, которая заменяла те чугунные колокола, которые употребляются в Англии на столбах подстожья для воспрепятствования проникновения мышей в стоги» [14: 641].































Черкесский амбар в Мезиппе рядом с Геленджиком. Рис. Ф. Дюбуа [8: Pl. XXXII]. 































Дом и зернохранилище черкесов. Рисунок Т. де Мариньи. [15: 24]. 

Как коневодческий народ, черкесы в массе своей строили конюшни. Гостеприимство у черкесов предполагало радушный прием не только гостя, но и его коня [16: 51]. Дж. Бэлл отмечал, как его спутник первостепенный натухаевский дворянин Шамуз Шупако отлучился в Цемез, «чтобы наблюдать за строительством конюшни, рассчитанной на прием во время зимы наших многочисленных коней» [17: 286]. В составе группы из девяти всадников англичанин остановился как-то в доме уважаемого черкеса из среднего класса в нескольких милях от Анапы: все кони гостей поместились в одном сенном сарае хозяина [17: 283]. А.О. Махвич-Мацкевич в 1860 г., то есть уже в тот период, когда конское поголовье резко сократилось, а коннозаводство находилось на грани краха, для простых крестьянских хозяйств описал придомовые конюшни на 4-6 голов [18: 3]. 































Традиционное галисийское зернохранилище (h?rreo galego), Испания. Включены в культурное наследие и охраняются законом с 1973 г. На Иберийском полуострове распространены не только в Галисии, но и в Астурии. Археологически засвидетельствованы начиная с периода культуры Кастро (IX-I вв. до н.э.) [19].































Бэлл Дж. Долина Сочи. [20: 4-5]. Великолепный рисунок представляет нам черкесское (убыхское) хозяйство в долине Сочи. Дом под дощатой двускатной крышей и типичное зернохранилище. Обращают на себя внимание высокие ворота, увитые зеленью.

Таким образом, адыгская семья вела фермерский, хуторской образ хозяйствования, занимая большие площади. Совокупность 2-3 или 20-30 таких хуторов давала поселенческую, территориальную единицу – хабль. Хабли, разрастаясь, могли составлять сплошную жилую линию: «вдоль каждого ручейка, на значительное протяжение тянулись горские поселения» [21: 36].































Адыгский подвесной дымарь. Рисунок А.А. Миллера [4: 64]. 

Жилищно-поселенческий комплекс равнинных областей Черкесии был адаптирован для нужд обороны от внезапных атак со стороны степи. Адыги возводили городища с земляными укреплениями (валы, рвы), снабженными частоколом [22: 173]. А.В. Гадло отмечал, что сторожевые деревянные башни возводились адыгами в XII-XIII вв. [23: 154]. В XVI в. Реммал Ходжа описал использование адыгами такого приема как ров с воткнутыми в него кольями, призванного сдержать наступление татарской конницы [24: 180, 215]. Адыги не ограничивались обороной своих городищ, но умело использовали тактику набеговой войны: Абри де ла Мотрэ отмечал, что черкесы силой отвечают на силу, и набегом – на набег [25: 33]. В первой половине XIX в. адыги устраивали наблюдательные вышки, которые позволяли заранее объявить военную тревогу и оценить масштаб угрозы [26].

Османский путешественник Эвлия Челеби в 1666 г. в свите отставного крымского хана проехал через всю равнинную Черкесию и оставил весьма информативные описания жилищно-поселенческого комплекса: «В этой местности находится ставка бея шегаке (хегаки, адыг. хэгъакIэ, – прим. С.Х.), которая на языке черкесов называется “пшуко”. О месте, где живет бей, говорят “пшуко”, в смысле “ставка”. Это большая деревня, подобная касаба. Все пятьсот пятьдесят домов крыты камышом, обнесены плетнем, имеют по две двери – одну за другой. Все [дома] имеют неприступный, также обнесенный плетнем двор. Пшуко шегаке представляют собою дома, расположенные группами у подножия гор среди больших полей и лесов: сорок домов в одном месте, десять домов в другом, двадцать – в третьем, в которых поселились по соседству близкие и дальние родственники. Вокруг из длинных толстых бревен и прутьев делают азбаре, то есть двор, обнесенный плетнем, напоминающий крепость. Дома и все животные находятся в этом дворе-азбаре. Каждую ночь, приставив к дверям двойные подпорки и спустив с толстых цепей собак, подобных львам, они спокойно засыпают. Весь Черкесстан таков».

Селение хатукаевских первостепенных дворян Падис описано Челеби как «благоустроенное селение из трехсот домов», которое «представляет собой крепость из четырех рядов земляных валов и срубов из громадных бревен. Таковы же окрестности всех селений и пшуко в черкесской земле» [18: 56, 66, 73].

В адыгской сословной иерархии существовала группа младших уорков, называвшихся пшичеу (шапс. пшикьеу «князя ограда»), которые расселялись вокруг княжеского дома и постоянно сопровождали его в повседневных перемещениях. В этой связи отдельный район княжеского владения мог носить название Пшичеу [27: 109]. К этому термину, видимо, восходит челебиевское пшуко. 

В адыгском ареале в относительно мирные и стабильные периоды, обеспеченные сосуществованием с кочевническими государствами и взаимовыгодным торговым обменом, происходило заметное накопление хозяйственных ресурсов. Естественным следствием такого поступательного развития было улучшение жилища. Так, черкесский князь Берзебук около 1470 г. построил в принадлежавшей ему Копе (будущий Темрюк) каменный замок [28: 397]. Независимое и достигшее достаточно высоких результатов развитие адыгского населения и хозяйства на Таманском «острове» и на Нижней Кубани было остановлено османским вторжением, в результате которого упомянутый замок достался захватчикам [29: 128].

Другие важные примеры каменного зодчества Черкесии: церковь XII-XV вв. в центральной части княжества Кремук, на р. Белой [30: 13-14]; пятиэтажная боевая башня, возведенная кабардинским князем Темрюком Хаджи Баматовым на высоком правом берегу Малого Зеленчука [31: 142-143]. А. Шпаковский вспоминал об участии в набеге за Лабу, совершенном в 1847 г. начальником правого фланга Кавказской линии генералом П.П. Ковалевским: «пробежав по лесной трущобе, высунув языки не хуже гончих, верст 5-6, попали в самую жаркую свалку в ауле отбившись от своих товарищей, я забрался в старую башню или отслуживший минарет и, стоя на лестнице, принялся постреливать из своей пластунской нарезной двустволки по выбегавшим из горевших саклей горцам». Шпаковский упоминает такую деталь устройства башни как спиральную лесенку [32: 201]. Вплоть до второй половины XIX в. в устье Сочи сохранялись: «громадная в три яруса каменная башня, с отверстиями для бойниц во всех трех этажах»; остатки крепости и церкви. Все эти средневековые сооружения были разобраны колонистами в конце XIX в. и «из них выстроена церковь, красующаяся и теперь в Сочи» [33: 17]. И.С. Хатисов, агроном из Тифлиса, участник комиссии по обследованию опустевших земель Черкесии, в 1866 г. писал об остатках поместья убыхского князя Бабука в верхнем течении Шахе: «На самом высоком месте верхнего плато, стоял еще недавно богатый замок известного кн. Бабука, убранный роскошной мебелью; нам пришлось видеть только груду камней этого здания, разоренного самими горцами» [34: 59].

В связи с общей типологией адыгского жилища обращает на себя внимание понятие так называемого «ордынского дома»: ордэ унэжъ (ордынский дом большой / старый», т.е., фактически, дворец. Крупное здание из камня или саманного кирпича могло определяться как ордэ (каб. уардэ), но следует заметить, что это определение использовалось не только в отношении зданий, но было синонимом таких определений как большой [35: 323], статный, представительный, солидный [36: 646]. Видимо, в целях подчеркивания зажиточности и красоты возведенного здания это определение (уардэ унэр) использовано в песне о гибели кабардинского князя-хаджрета Аслан-Гирея Бесланова, построившего каменный дом в долине Курджипса [37: 49]. 

Адыгская знать и зажиточные старшины тфокотлей возводили дома на «константинопольский» и «лазистанский» манер, в том числе двух- и даже трехэтажные постройки [16: 113; 38: 243, 252]. Крыши покрывались дранью, что придавало вид вполне благоустроенного жилища. В Цемесе 16 мая 1837 г. в кунацкой натухаевского первостепенного дворянина Шамуза Шупако остановился Дж. Бэлл: «Дом для гостей лучше выстроен и лучше покрыт из всех таковых, что я до сих пор занимал Диван покрыт шелком, имеет спинку, украшенную золотыми нитями; ночью я лежал на малинового цвета шелковой подушке и у меня было полосатое шелковое одеяло. Наши застолья многолюдны, а блюда превосходны» [17: 115]. Этот уровень комфорта поддерживался хозяином, у которого в 1836 г. войска сожгли дом, построенный на «константинопольский манер». Такая, казалось бы, обязательная постельная принадлежность как подушка могла вызвать настоящий восторг у опытного европейского путешественника: см., например, характерный отзыв у Дугласа Фрешфилда, посетившего Карачай в 1869 г. [39: 352-353]. Одним из немногих элементов комфорта адыгского жилища в первой половине XIX в. была кушетка, удобством которой могли даже нарочито щеголять [40: 162]. 































Разорение аулов Али Карамурзина. 1825 г. Рисунок из альбома Тенгинского полка [41]. Обращает на себя внимание 3-4-этажная оборонительная башня и еще более высокий минарет. 
































Фрагмент рисунка Дж. Бэлла, который иллюстрирует его сообщение об участии в законодательном собрании адыгов и азраев (абазин) в июле 1839 г.: «В Геше мы несколько дней занимали большие залы трехэтажного дома из камня и дерева, построенного для князя столетие назад в лазистанском стиле». [38: 252]. 































Образец черкесской кушетки. Иллюстрация из книги Т. де Мариньи [41]. 

Пшуко XVII в. продолжали существовать на всем протяжении XVIII в. П.-С. Паллас в 1793 г. дал следующую схему кабардинского села, в котором проживал крупный феодал: «Они строят свои дома близко один к другому, одним или несколькими кругами или четырехугольниками, таким образом, что внутреннее пространство представляет собой общий скотный двор, имеющий лишь одни ворота, а дома, окружающие его, служат как бы для его охраны. Дом узденя или князя, обычно стоящий особняком, заключает в себе ряд отдельных четырехугольных помещений, размером в две сажени, где помещаются гости, с камином, маленьким диваном и другой удобной мебелью» [3: 219]. Г. Гротэ, путешествуя по Западной Анатолии в 1903 г., описал характерные черкесские пшуко: «Большая часть их селений носит имена черкесских беев. По своему расположению такая деревня скорее напоминает крупную помещичью усадьбу, с различными, окружающими господский дом службами и флигелями, чем то, что мы привыкли видеть под названием деревни – ряд домов, задворки которых более или менее точно примыкают к полосам пахотной земли. Здесь посреди селения возвышается дом бея, носящий более или менее аристократический характер: обыкновенно он выстроен в два этажа, имеет просторную веранду и более тщательно обмазан известкой. Низенькие, крытые дранью глиняные хижины его подданных окружают дом начальника со всех сторон широким кольцом. Сады и поля этих усадеб содержатся очень чисто» [42: 14-15]. 

В XIX в. в Западной Черкесии существовали крупные населенные пункты, которые обозначаются в источниках как «огромные аулы» с количеством дворов до полутора тысяч [21: 19, 20, 35; 43: 320-327; 44: 98-102; 45: 168]. Они образовались на основе отдельных хаблей, расположенных в удобных для расселения местах, и по мере увеличения численности населения становились центром притяжения для переселенцев из соседних долин. 

Типичный маленький аул с чертами поместья или вотчины описывает русский шпион-пленник в Абадзехии барон Торнау: аул Алим-Гирея Даура состоял из 20 домов в тени высоких ореховых деревьев, «впереди которых красовалась кунахская самого большого размера, обгороженная невысоким колючим плетнем» [46: 102]. В принципе, мало что видевший пленник сумел в своих воспоминаниях передать массу ценных для историка деталей. Одна из них – зимние перемещения аулов с Белой и Курджипса в более труднодоступные места: «Набеги к абазехам могли иметь удачу только осенью и зимой, когда в Сагуаше открывались броды на всем ее протяжении, и покрытый листьями лес не скрывал более неприятеля от атакующих войск. По этой причине пограничные абазехи на зиму уходили с берегов Курджипса и Сагуаши в глубину лесов, и строили там временные аулы по неприступным оврагам, лежавшим далеко в стороне от дорог, удобных для движения артиллерии, без которой нельзя было к ним ходить». Быстро и организованно горцы разбирали свои дома, погружали онджеки вместе со священнейшей деталью быта – надочажной цепью – а также двери и оконные рамы, и уже на новом месте собирали свои унэ. Площадь зимнего дома, согласно Торнау, 10-15 шагов в длину и 8-10 шагов в ширину, т.е. от 80 до 150 кв. м. [46: 82]. Ясно, что эти перемещения затрагивали далеко не всех пограничных абадзехов, а сама эта практика была вынужденной. Описание Абадзехии Торнау делает емкое и столь же четкое: «неимоверно густые леса и частое абадзехское население за Сагуашей» [46: 80].

Мобильность адыгского населения проявлялась в основной мебели — сундуках (адыг. пхъуант) и столе. Адыгский стол (адыг. Iанэ) был по сути подносом на трех ножках (что избавляло от проблемы покачивания стола на неровной поверхности пола или двора). Мамалыга укладывалась прямо на анэ: в ней делались углубления, в которые наливался соус. Мясо клалось тут же сверху на мамалыгу. Сохранилось редкое свидетельство двухтысячелетнего функционирования анэ: на стене склепа в Крыму, который атрибутирован как сарматский, представлено изображение столика на трех ножках [47: 189]. Столики этого типа были удобны, поскольку к ним прилагались маленькие табуретки (адыг. пхъэнтIэкIу шъхьаку). И, таким образом, вся утварь была приспособлена к быстрому переселению [17: 377]. Заимствование самовара адыгами (адыг. сомар) [48: 240] также подчеркивает их стремление использовать именно такие предметы, которые можно было легко перевозить. 

Кровати как отдельного предмета мебели не существовало, вместо таковой обустраивалась низкая лежанка. Но при этом, использовалось постельное белье, засвидетельствованное в многочисленных описаниях, в которых часто отмечается его чистота и белизна. Обязательное санитарно-гигиеническое условие такого устройства постели (его расположенность в помещении, в которое днем могли входить многочисленные посетители; дневное использование как дивана, укрытого циновкой или ковром) – это ежедневное убирание постели и регулярное проветривание матрасов, подушек и покрывал [3: 131]. 

А.О. Махвич-Мацкевич, воспользовавшийся мирным 1860-м годом (обеспеченным признанием покорности абадзехами в ноябре 1859 г.), посетил Абадзехию, где его принимали, судя по его знакомству с полным местным меню, весьма гостеприимно. Кроме того, он обращает внимание на наличие в каждой семье большого количества постельного белья, «число которых доходит у некоторых до 50» [18: 2]. Помимо сундуков с комплектами постельного белья, в состав которого входили, как минимум две вещи – наволочка и простыня – в «юнех-шуха» (унэшхо, большой дом) стояли сундуки с готовой верхней одеждой, нижним бельем, тканями, сафьяном. Только эта часть движимого имущества адыгской семьи, не считая денег, ювелирных изделий, железной, медной и серебряной посуды, турецких, европейских или русских чайных сервизов, запасов оружия, боеприпасов, доспехов и иного антикварного оружия, конской сбруи, ремесленных инструментов, книг, подзорных труб, биноклей и массы прочего – делала мародерство со стороны противника неизбежным соблазном [49: 760; 50: 488]. Эпитет «богатые», наряду с «воинственные», сопутствует адыгам в донесениях и мемуарах царских офицеров [51: 331; 52: 88].

Адыгская система жизнеобеспечения отличалась высокой степенью устойчивости, обеспеченной тысячелетним опытом ведения хозяйства в благодатных, но не простых условиях Северо-Западного Кавказа [53: 95; 54: 91; 7: 91]. Надо заметить, что впечатление о сельскохозяйственном преуспевании адыгов – общее место в мемуарах российских офицеров (в том числе и европейского происхождения) [21: 25; 55: 66; 56: 2, 4, 8; 57: 397; 58: Л. 12 об. – 13].

Экономика Черкесии имела значительное число специализаций или отраслей: табаководство [59: 474], шелководство [16: 185], засолка мяса [60: 96], и др. Блокада и частые рейды царских войск, разрушавшие хозяйство и вызывавшие массовый голод [57: 406, 421; 61: 248-250, 252-253; 62: л. 89 об.-90; 63: 149-150, 153-154; 64: 55; 65: 45-46], актуализировали древние практики наездничества. Развитие и накопление потеряли смысл: семья ориентировалась на короткие периоды и пониженные нормы потребления. Если удавалось собрать и сохранить урожай, обезопасить скот, то все остальное не сильно заботило. 

Основные даты в истории хозяйственных циклов – это даты главных военных угроз. 1237 г. – монгольское вторжение; 1395 г. – вторжение Тамерлана; 1479 г. – османское вторжение; 1539-1545 гг. – серия разорительных походов Сахиб Герая; 1768 г. – первый год русско-турецкой войны, положивший начало почти столетней эпохе черкесского сопротивления (перемежавшегося с очередными русско-турецкими конфликтами и заполнявшего годы между ними). Наконец, 1864 г. как последний год Кавказской войны, завершившейся полным разрушением адыгского этнополитического пространства, и как первый год мирной жизни для оставшихся адыгских анклавов. К 1917 г. адыгское население прошло значительный путь социально-экономического развития в составе Российской империи, после чего последовал новый длительный этап выживания в условиях гражданской войны и советизации.

Литература:

1. Riond M. De l'argile ? la terre. Maisons de torchis de l'?poque de Ma?kop sur la rive sud du lac de Krasnodar (Adygh?e, Russie) // Les Cultures du Caucase (VIe-IIIe mill?naires avant notre ?re). Leurs relations avec le Proche-Orient. – Paris, 2007. – P. 179-188. 
2. Кобычев В.П. Поселения и жилище народов Северного Кавказа в XIX-XX вв. – М.: Наука, 1982. – 196 с. 
3. Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII-XIX вв. Составление, редакция переводов, введение и вступительные статьи к текстам В.К. Гарданова. – Нальчик: Эльбрус, 1974. – 635 с.
4. Миллер А. Черкесские постройки // Материалы по этнографии России. – Т. II. СПб., 1914. – С. 57-78. 
5. Дмитриев В.А. Адыги не продавали строевой лес и не носили украшений из монет. URL.: http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-298-2/
6. Монперэ Ф.Д. де. Путешествие вокруг Кавказа у черкесов и абхазов, в Колхиде, Грузии, Армении и Крыму. – Т. 1. – Нальчик: «Эль-Фа», 2002. – С. 83-282. 
7.Клинген И.Н. Основы хозяйства в Сочинском округе. СПб., 1897. – 129 с. 
8.Voyage autour du Caucase, chez les Tcherkesses et les Abkhases, en Colchide, en G?orgie, en Arm?nie et en Crim?e. Par Fr?d?ric Dubois de Montp?reux. Atlas. S?rie de Architecture ou IIIe S?rie. Neuchatel en Suisse chez l’Auteur, Lithographie de H. Nicolet, 1840. 
9.Longworth J.A. A Year Among the Circassians. Vol. I. – London: H. Colburn, 1840. – 312 p. 
10.Материальная культура компактных этнических групп на Украине. Жилище. – М., Наука, 1979. – 190 с.
11.Горленко В.Ф. Об этнониме черкасы в отечественной науке конца XVIII – первой половины XIX в. // СЭ. 1982. – № 3. – С. 96-117.
12.РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 267: О набеге генерал-лейтенантом Зассом, сделанном за реку Белую и о разорении трех абадзехских аулов. 30 декабря 1840 – 21 февраля 1841 г. 22 л. 
13.Акты кавказской археографической комиссии. Т. X. – Тифлис, 1885. – 938 с.
14.Борисов В. Сельскохозяйственные очерки Восточного берега Черного моря (Черноморский округ Кубанской области) // Земледельческая газета. 1873. – № 41. – С. 641-645.
15.Езбек (Едыдж) Б. Черкесы (адыги) в рисунках европейских художников XVII-XIX вв. – Майкоп: Адыгейское республиканское книжное издательство, 2009. – 144 с. 
16.Челеби Э. Книга путешествия (Извлечения из сочинения турецкого путешественника XVII века). Предисловие А.П. Григорьева. Прим. и комм. А.П. Григорьева и А.Д. Желтякова. – Вып. 2: Земли Северного Кавказа, Поволжья и Подонья. – М.: Наука, 1979. – 287 с. 
17.Бэлл Дж. Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837-1839 годов. В двух томах / Пер. с англ. К.А. Мальбахова. – Нальчик: ГП КБР «Республиканский полиграфкомбинат им. Революции 1905 г.», издательский центр «Эль-Фа», 2007. – Т. 1. – 408 с. 
18.Махвич-Мацкевич А.О. Абадзехи. Их быт, нравы и обычаи // Народная беседа. СПб., 1864. Кн. 3. Отд. III. – С. 1-32. 
19.URL.: https://fr.wikipedia.org/wiki/Grenier_galicien
20.Journal of a Residence in Circassia during the Years 1837, 1838 and 1839 by James Stanislaus Bell. – L.: Edward Moxon, 1840. Vol. II. – 488 p. 
21.Гейнс К. Пшехский отряд с октября 1862 г. по ноябрь 1864 г. // ВС. 1866. – № 1. – С. 3-58. 
22.Степи Евразии в эпоху средневековья. – М.: Наука, 1981. – 304 с. 
23.Гадло А.В. Этническая история Северного Кавказа. X-XIII вв. СПб.: Издат-во С.-Петерб. ун-та, 1994. – 238 с.
24.Ta?rih?-i S?a?h?ib Giray H?a?n. Histoire de Sahib Giray, khan de Crime?e de 1532 a? 1551: edition critique, traduction, notes et glossaire. Dr. ?zalp G?kbilgin. – Ankara, 1973. – 313 s.
25.A. de la Motraye's travels through Europe, Asia, and into part of Africa: with proper cutts and maps: containing a great variety of geographical, topographical, and political observations on those parts of the world, especially on Italy, Turky, Greece, Crim and Noghaian Tartaries, Circassia, Sweden, and Lapland… Vol. II. L., 1723. 432 p. + 72 p. (приложение, содержание). 
26.Жупанин С.О. Ивано-Шебское укрепление (1830-1832 гг.). К вопросу о географической локализации. URL.: http://churh-history.cerkov.ru/ivano-shebskoe-ukreplenie-1830-1832-gg-k-voprosu-o-geograficheskoj-lokalizacii/ 
27.К. Обзор событий на Кавказе в 1851 году // Кавказский сборник. – Т. XIX. – Тифлис, 1898. – С. 16-119.
28.Kressel R.Ph. The Administration of Caffa under the Uffizio di San Giorgio. University of Wisconsin, 1966. – 472 p.
29.Зевакин E.C., Пенчко Н.А. Очерки по истории генуэзских колоний на Западном Кавказе в XIII и XV веках // Исторические записки. 1938. – Т. 3. – С. 72-129.
30.Каменев Н. Развалины церкви Св. Георгия, открытой на реке Белой // Памятная книжка Кубанской области на 1877 год. – Екатеринодар: Типография Кубанского областного правления, 1877. – С. 1-14.
31.Эпиграфические памятники Северного Кавказа (на арабском, персидском и турецком языках). Ч. II.: Надписи XVIII-XX вв. / Издание текстов, переводы, комментарии, статья и приложения Л.И. Лаврова. – М., 1968. – 248 с. 
32.Шпаковский А. Записки старого казака // Военный сборник. 1870. № 7 (Июль). Отд. I. С. 187-220.
33.Короленко П.П. Записки по истории Северо-Восточного побережья Черного моря. Сочи. – Одесса: «Славянская» типография Е. Хрисогелос, 1910. – 21 с.
34.Хатисов И.С. Отчет комиссии по исследованию земель на северо-восточном берегу Черного моря, между реками Туапсе и Бзыбью // Записки Кавказского общества сельского хозяйства. – Тифлис, 1867. – № 56. – С. 3-136.
35.Толковый словарь адыгейского языка / Составители А.А. Хатанов, З.И. Керашева. Под ред. А.Н. Абрегова, Н.Т. Гишева. – Майкоп, 2006. – 512 с.
36.Словарь кабардино-черкесского языка. – М.: «Дигора», 1999. – 860 с.
37.Адыгские тексты. А. Кабардинские песни // Сборник для описания местностей и племен Кавказа. Вып. 25. – Тифлис, 1898. Oтд. III. – С. 1-99.
38.Бэлл Дж. Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837-1839 годов. В двух томах / Пер. с англ. К.А. Мальбахова. – Нальчик: ГП КБР «Республиканский полиграфкомбинат им. Революции 1905 г.», издательский центр «Эль-Фа», 2007. – Т. 2. – 328 с. 
39.Travels in the Central Caucasus and Bashan including visits to Ararat and Tabreez and ascents of Kazbek and Elbruz by Douglas W. Freshfield. L.: Longmans, Green, and Co, 1869. 509 p.
40.Лонгворт Дж.А. Год среди черкесов / Пер. с англ. В.М. Аталикова. – Нальчик «Эль-Фа», 2002. – 542 с.
41.Архив И. Наврузова. Адыгейский республиканский институт гуманитарных исследований им. Т.М. Керашева.
42.По Азиатской и Европейской Турции (Из книги Г. Гротэ «Auf T?rkischer Erde»). Пер. О. Романовой // Землеведение. – М., 1904. Кн. IV. – C. 1-171 (приложение).
43.Богуславский Л. История Апшеронского полка. 1700-1892. – Т. II. СПб., 1892. – 552 с.
44.Корганов А.С. История 45-го драгунского Северского его величества короля датского полка / Под ред. артиллерии ген.-м. Чернявского. – Тифлис: типография А.А. Михельсона, 1884. – 392 с.
45.Проблемы Кавказской войны и выселение черкесов в пределы Османской империи (20-е – 70-е гг. XIX в.). Сборник архивных документов. Выявление материалов, археографическая обработка, вступительная статья, редакция и комментарии Т.Х. Кумыкова. – Нальчик: «Эльбрус», 2001. – 496 с. 
46.Воспоминания кавказского офицера. Часть вторая: 1835, 36, 37 и 38 года. – М.: В университетской типографии (КАТКОВ и Ко), 1864. – 173 с.
47.Яценко С.А. О сармато-аланском сюжете росписи в Пантикапейском «Склепе Анфестерия» // ВДИ. 1995. – № 3. – С. 188-193. 
48.Тыркуем ис адыгэхэр. IорыIуатэр. – Мыекъуапэ: ГУРИПП «Адыгея», 2004. – 580 с.
49.Акты кавказской археографической комиссии. – Т. VIII. – Тифлис, 1881. – 1009 с. 
50.Гейнс К. Пшехский отряд (три первые главы) // Кавказский сборник. Т. VIII. – Тифлис, 1884. – С. 399-509. 
51.Добровольский-Евдокимов. Экспедиция 1851 года на правом фланге кавказской линии // Кавказский сборник. – Т. VIII. – Тифлис, 1884. – С. 307-334.
52.Отчет гр. Евдокимова о военных действиях, исполненных в Кубанской области в период времени с 1-го июля 1863 года по 1-е июля 1864 года // Кумыков Т.Х. Выселение адыгов в Турцию – последствие Кавказской войны. – Нальчик, 1994. – С. 47-113.
53.Дмитриев В.А. Кавказ как историко-культурный феномен. Вклад горцев Северного Кавказа в мировую культуру // Россия и Кавказ. История. Религия. Культура. СПб., 2003. – С. 85-106. 
54.Кантария М.В. Экологические аспекты традиционной хозяйственной культуры народов Северного Кавказа. – Тбилиси: Мецниереба, 1989. – 273 с.
55.Н.М. Воспоминание о Кавказе 1837 года // Библиотека для чтения. – Т. 80. – Ч. 1. СПб., 1847. Январь. Отд. III. С. 51-74. 
56.Н.М. Воспоминание о Кавказе 1837 года // Библиотека для чтения. Т. 81. Ч. 1. СПб., 1847. Март. Отд. III. – С. 1-22.
57.Дневник поручика Н.В. Симановского. 2 апреля – 3 октября 1837 г.
Кавказ // Гордин Я. Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX века. СПб.: журнал «Звезда», 2000. – С. 381-429. Источник выявлен и подготовлен к печати И. Грозовой. 
58.РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 1090: Донесения о военных действиях русских против горцев за рекой Белой, ведомости разоренных аулов. 29 июня – 3 декабря 1856 г. 40 л. 
59.Акты кавказской археографической комиссии. – Т. IX. 1884. – 1013 с.
60.Мариньи Т. де. Поездки в Черкесию / Пер. с франц. К.А. Мальбахова. – Нальчик: «Эль-Фа», 2006. – 208 с.
61.Гордин Я. Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX века. СПб.: журнал «Звезда», 2000. – 464 с.
62.РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 42. Дело о восстании абазехов и других горских племен. 1831 г. – 125 л. 
63.Н.Ш. Генерал Вельяминов и его значение для истории Кавказской войны // Кавказский сборник. – Т. VII. – Тифлис, 1883. – С. 1-157. 
64.Потто В.А. История 44-го Драгунского Нижегородского полка. – Т. VIII. СПб.: типо-литография Р. Голике, 1895. – 172 с.
65.Аутлев М., Зевакин Е., Хоретлев А. Адыги. Историко-этнографический очерк. – Майкоп: Адыгейское книжное издательство, 1957. – 140 с. 

Вестник науки АРИГИ №15 (39) с. 125-139.]]> admin Wed, 23 Jan 2019 00:30:05 +0300 https://arigi01.ru/index.php?newsid=298 https://arigi01.ru/index.php?newsid=298 Аннотация: Статья посвящена анализу российско-адыгских отношений в период Кавказской войны. В работе показаны особенности российской политики в регионе, выявлены основные мотивы массового героизма адыгов во время военных действий. Рассмотрены военно-политические лидеры черкесов, в чьих образах концентрировался массовый героизм, проявляемый адыгами. 

Ключевые слова: адыги, Россия, память, политика, героизм, традиции, война 

Annotation: The article is devoted to the analysis of Russian-Adyghean relations during the Caucasian War. The paper shows the specifics of Russian politics in the region, the main motives of the Adygs' mass heroism during military operations are revealed. The military-political leaders of the Circassians are considered, in whose images the mass heroism displayed by the Adygs was concentrated.

Keywords: Adygs, Russia, memory, politics, heroism, traditions, war.































В истории всего человечества войны являлись всегда страшным бедствием, оставляющим кровавую память и тяжелое наследие потомкам. Однако вопреки простой логике прошлое обычно не становится, как говорили уже древние римляне, «учителем жизни», а само может, как бы превращаться в источник новых межэтнических или конфессиональных противостояний и конфликтов. Несмотря на это, горький опыт войн заставляет людей все глубже задумываться над этим вселенским бедствием, искать пути согласия, примирения и взаимного прощения. Похоже на то, что в современном обществе начинает пробуждаться осознание необходимости вступления на путь «исторического консенсуса» между народами. В пользу этого говорят ежегодно проводимые Дни памяти жертвам Кавказской войны. События Кавказской войны протекали на фоне сложной, неустойчивой и противоречивой внешнеполитической обстановки на Северо-Западном Кавказе. 

Ситуацию в этом регионе определяло военно-политическое взаимодействие двух основных сил – России и Османской империи. В условиях столь сложной геополитической обстановки и в зависимости от внутренних причин отношения адыгов с сопредельными государствами складывались по-разному и имели неоднозначный характер. Одни из этнотерриториальных групп адыгов оказывались так или иначе в сфере влияния России, а другие – Турции. В этих условиях адыгам приходилось вести вооруженную борьбу за свою самостоятельность.

Взаимоотношения адыгов с Россией не были равнозначными на всем протяжении первой половины, середины и начала второй половины XIX в. Серьезное влияние на их характер оказывали внешнеполитическая ситуация и внутренняя социально-экономическая обстановка. Важную роль играл и общий геополитический курс, проводившийся на Кавказе. При этом выявляется определенная закономерность: влияния смены и чередования жесткой и более сбалансированной политической и военной линии на характер российско-адыгских отношений.

История военного противостояния горцев с царизмом относится к наиболее сложным проблемам северокавказской историографии, занимая определенное место в исторической памяти народов целого региона. 

Для исследователей, занимающихся проблемой российско-кавказских отношений XIX в., важно помнить, что события этого времени были вписаны в конкретное историческое время, «время в котором суждено было жить и умирать людям» [1: 107]. 

Проблемы Кавказской войны являются предметом пристального интереса не одного поколения исследователей. При этом на протяжении довольно длительного времени его содержательная динамика, приоритетность тех или иных аспектов изучения, а также профессиональные оценки зависели, а зачастую и продолжают зависеть, от господствующих идеологических предпочтений государства.

В последние десятилетия, благодаря изменениям, произошедшим в развитии как самой исторической науки, так и политического климата в стране удалось не только ввести в научный оборот значительный корпус источников, но и воссоздать общую картину военно-политических событий Кавказской войны. 

Интерес к истории многолетнего и изнурительного противостояния горцев с царизмом не угасает и в наши дни. Об этом свидетельствуют ежегодно проводимые представительные конференции. 

Начиная войну на Кавказе, России предстояло решить масштабную геополитическую задачу – утверждение своей власти в регионе. Генерал русской армии, военный историк В. А. Потто писал по этому поводу: «Мысль о господстве на Кавказе становится наследственной в русской истории» [2:14]. Интересные рассуждения о методах российской политики в регионе приводит Дж. Лонгворт – очевидец многих событий Кавказской войны. По его наблюдениям, местное население жило «в состоянии завидного процветающего уединения в течение столетий, где личная независимость имела широкую базу и не давала удобных случаев, в отличие от коррумпированных правительств, для интриг» [3: 26]. И еще одно важное обстоятельство предопределило политику России на Кавказе. Со времен Петра I и до конца XVIII в. в России складывалась имперская государственная доктрина, основанная на сугубо иерархическом миропредставлении, доктрина, не допускавшая партнерства с низшими, предполагавшая абсолютное включение новых народов и территорий в цельную систему [4: 44].

По мере развития событий на Кавказе у российского правительства возникала потребность в получении достоверных сведений о народах региона. Еще с начала 60-х гг. XVIII в. русская военная разведка начала активно действовать на Северном Кавказе. Военное руководство приступает к организации разветвленной агентурной сети на местах и вербовке лазутчиков для сбора необходимых сведений о реальных силах северокавказских народов [5: 7]. При этом военные власти не очень стремились расширить круг научных знаний, о чем свидетельствует тот факт, что рукопись записок о Черкесии С. Хан-Гирея по решению императора не была опубликована. 

Несмотря на все усилия разведки, для России Кавказ оставался неизвестным миром. Явственно это стало проявляться во время военных действий, когда неукоснительно соблюдаемые горцами традиции и обычаи, оказывали непосредственное влияние на образ войны. В этих условиях разведчики больше внимания стали уделять сбору информации историко-этнографического характера. 

Русские офицеры, принимавшие непосредственное участие в военных действиях против черкесов, нередко задавались вопросом – в чем же источник силы и могущества неприятеля? Многолетнее упорное сопротивление адыгов экспансии царизма подпитывалось энергией традиционных представлений, определявших структуру коллективного сознания. 

На протяжении многих веков в адыгском обществе формировались и устойчиво поддерживались нерушимые законы предков – героизация исторического прошлого, признание свободы высшей ценностью, представления о мужском долге, презрение к смерти, уверенность в том, что каждого погибшего в бою ждет достойная тризна, а его воинский подвиг останется в памяти потомков. 

В условиях эскалации военных действий адыги осознавали подавляющее военное превосходство своего противника. В то же время в экстремальных условиях войны усиливалось осознание важности этнической идентичности, взаимных обязательств, проявляющихся в приверженности семье, роду, народу в целом, в стремлении «защитить друг друга против набегов и насилий людей посторонних» [6: 526]. 

В системе представлений адыгов о Родине важную роль играло жизненное пространство, контроль над которым они воспринимали как посягательство на личную свободу. С конца XVIII в. Россия активизирует свою политику в южном направлении. Для расширения зоны действий в 1792 году на Кубань переводится Запорожское казачье войско и расселяется на степном пространстве между Доном и Кубанью. В 1798 году из трех Донских полков формируется Кавказский и Кубанский казачьи полки. На Кубань переводятся также Хоперские казаки. 

Все эти меры были направлены на создание плацдарма для планомерной колонизации закубанского края. Был составлен план, предусматривавший прокладывание дорог, прорубку просек, возведение укреплений, городков, крепостей. По мере продвижения войск, захваченные земли заселялись пришлым населением. 

По правому берегу нижней Кубани и по берегу Черного моря, от устья Кубани до границ земли Донского войска были построены посты и укрепления, составившие Черноморскую кордонную линию. В состав правого фланга входила Кубанская кордонная линия, протянувшаяся от впадения в Кубань Большой Лабы до Карачая. 

С 1834 года начинается возведение Черноморской береговой линии, представлявшей собой полосу укреплений, крепостей и фортов, проходившей по восточному берегу Чёрного моря между устьем Кубани и границей Османской империи на юго-западе Грузии (пристань Святого Николая, примерно посередине между Поти и Батуми). 

Кордонные линии с крепостями и редутами нарушали торговые связи Черкесии с Османской империей и Англией. Известно, что Черноморское побережье с древнейших времен являлось одним из важнейших экономических центров на Северном Кавказе. В системе жизнеобеспечения адыгов экономические связи играли важную роль. Главные отрасли добывающей и обрабатывающей промышленности адыгов – овцеводство, коневодство, пчеловодство, охота, а также ткацкое, войлочное, оружейное, арчачное, шорное и ювелирные производства – были связаны с внешним рынком [7: 153].

Ежегодно в Черкесию поставлялось большое количество различных товаров: 150 тыс. кусков холста, 50 тыс. кусков простого ситца, 50 тыс. кусков крашеной бумажной ткани, 7-8 тыс. кусков шелка, большое количество свинца для пуль, железа, стали, олова, кос из Германии, ружейных стволов и стремян из Бахчисарая и многое другое [8: 536].

Строительство укреплений на Черноморском побережье сильно затрудняло торговлю адыгов. Они не могли, как прежде, вывозить традиционные товары на турецких судах в средиземноморские страны, что самым непосредственным образом отражалось на материальном положении населения.

По мере развития военных действий черкесское сопротивление приобретало все более упорный и организованный характер. По своим масштабам, внутренней организации и механизмам поддержания мобильности сопротивление адыгов экспансии царизма представляло собой чрезвычайно сложную и многоплановую картину. 

Русские войска могли занять определенную территорию и добиться от населения признания подданства. Признав их лояльными к правительству, военные власти считали этих адыгов «мирными». «Мирные горцы – категория трагическая, – пишет Яков Гордин. Добровольно никто из них – за очень небольшим исключением – не подчинялся русским властям…» [9: 167]. Карательные акции, голод в результате блокады, страх за аманатов, находящихся у русских – вот основные факторы, принуждавшие адыгов становиться «мирными». 

Особый колорит и силу черкесскому сопротивлению придавали адыги, получившие известность в годы Кавказской войны. Массовый героизм, проявляемый адыгами, концентрировался в образах конкретных военно-политических лидеров. По описанию современников эти люди обладали внушительной наружностью, громким голосом и сильным влиянием на народ. 

Выдающимся военным предводителем адыгов был Тугужуко Кызбэч (1777-1840 гг.). Он происходил из известной шапсугской дворянской фамилии Шеретлуковых. 

В адыгском фольклоре сохранились предания, свидетельствующие о его незаурядной личности. Он пользовался большим уважением сподвижников и наводил ужас на врагов неустрашимостью и суровым характером. Легендарный «Лев Черкесии» представлял собой классический образец адыгского воителя минувших эпох. Несмотря на преклонный возраст и перенесенные тяжелые ранения, он продолжал возглавлять шапсугских всадников. В войне потерял всех сыновей. Совершил паломничество в Мекку. 

Джон Лонгворт оставил интересное описание этого легендарного воина. «Его свободная и воинская манера поведения, сопровождаемая ленивой и не лишенной изящества походкой вразвалку... Его оружием были лук, колчан со стрелами, дамасская сабля и стальная кольчуга, поблескивавшая на его груди под кафтаном. Его одежда была не богатой, но тщательно пригнанной по фигуре и совершенной. Его сафьяновые башмаки в особенности были очень хорошо пригнаны к его маленьким и изящным ступням. Однако в его облике, в зловещем спокойствии его рта и в диком блеске его пронзительных серых глаз было нечто такое, что без предварительного объяснения со стороны его соплеменников я бы мог принять его за льва» [10: 316-317].

Одним из военных лидеров адыгов в 30-е годы XIX в. был Шурухуко Тугуз – натухайский дворянин. В памяти адыгов он остался как талантливый военный предводитель, отличавшийся беспримерной храбростью. Во главе мобильного отряда Тугуз принял активное участие в военных действиях 1840 г., когда была фактически разгромлена Черноморская береговая линия. В мемуарах англичан он предстает весьма колоритной фигурой, бесстрашным рыцарем с неукротимым характером. Дж. Белл называл его черкесским Ричардом Львиное Сердце. Он писал о нем, как о человеке «самого располагающего к себе облика, к коему мы всегда, я и мои соотечественники, невольно питали большой интерес из-за его непоколебимой храбрости, предприимчивого ума, поистине королевской щедрости и крайней горячности характера» [11: 190]

Высокой общественной оценке был удостоен Шупако Шамуз – один из политических и военных лидеров натухайцев. Всю свою жизнь он провел в войнах и приключениях, начав свою карьеру при осаде Измаила. 

Во главе сопротивления нередко стояли адыгские князья. Один из них – темиргоевский владетель Джамбулат Болотоко, который во главе своих лучших воинов Шапсугии, Абадзехии и Темиргоя вторгся в занятую русскими войсками Кабарду, с боями дошел до Баксана и вернулся обратно через Балкарию и Карачай. «Шествие Джембулата по русским пределам, – писал В. А. Потто, – сопровождалось даже некоторой торжественностью. Двухтысячная конница представляла незаурядное явление: почти половина ее состояла из представителей знатнейших закубанских фамилий, рыцарские доспехи которых – дорогие шлемы, кольчуги и налокотники – горели и сверкали под лучами июньского солнца» [12: 422].

В представлении адыгов герои – это люди высшей воинской доблести, при жизни ставшие легендой. Как правило, эти люди обладали несгибаемой волей. В психологическом портрете этих героев помимо природной храбрости немаловажную роль играли также понятия о чести и бесчестии. В одной их адыгских героических песен хорошо отображается связанная с этим борьба мотивов. «Вступим в бой – погибнем, Отступим – покроем себя позором» [13]. 

Следует отметить, что адыги относились к противнику с благородством и признавали их воинские заслуги. Зная о хитрости генерала А. А. Вельяминова, адыги называли его «рыжим» из-за цвета волос. В этом контексте хотелось бы сказать несколько слов о царских военачальниках, служивших на Кавказе в разное время (П. Д. Цицианов, А. П. Ермолов, М. С. Воронцов, А. И. Барятинский и др.). Выполняя свою основную миссию, они «не осознавали главного, что установленные правила военной науки на Кавказе неприменимы, покорение Кавказа должно быть скорее нравственное, чем военное»[14: 124].

В более сложном и противоречивом положении оказались представители северокавказских горцев, служившие в Кавказском корпусе. Им трудно было преодолеть ментально-психологический барьер и стать «своими». Фактически он оказались «на разломе» культурных традиций. Именно этот фактор был определяющим в тех случаях, когда эти офицеры в большинстве своем не участвовали в военных действиях. 

В этом смысле интересна судьба кабардинского князя Измаила-Бея Атажукина (1750-1811). В основе его общественно-политической деятельности лежало патриотическое стремление облегчить положение своего народа в условиях неумолимо надвигающейся колонизации. Но иллюзии о мирном присоединении горцев к России пришли в противоречие с жестокой карательной политикой царизма на Кавказе. В этом была его трагедия. 

Кавказская война по своей сущности являлась сложным переплетением конкретно-исторических факторов. Она не имела линии фронта. Русские войска могли овладеть определенным пространством и даже принудить к «подданству» население этой территории. Но в силу различных обстоятельств, территория эта снова могла оказаться вне зоны досягаемости войск. 

Российско-адыгские отношения в период Кавказской войны не были сплошным военным противостоянием, так как они не имели однообразного характера в различные периоды рассматриваемой эпохи. 

Литература:

1. Шеуджен Э. Адыги (черкесы), XIX век: опыт применения историко-антропологического подхода. – Москва-Майкоп, 2015.
2. Потто В. А. Кавказская война: в 5 т. Т. 1. – Ставрополь, 1994.
3. Лонгворт Дж. Год среди черкесов. – Нальчик, 2002.
4. Гордин Я. А. Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX в. СПб., 2000.
5. Социально-экономический строй народов Центрального и Северо-Западного Кавказа в годы Кавказской войны (по материалам российской разведки). – Майкоп, 2005.
6. Карлгоф Н. О политическом устройстве черкесских племен, населяющих северо-восточный берег Черного моря // Русский вестник. 1860. № 8.
7. Сохт А. Черноморская береговая линия: сущность и функции // Россия и Черкесия (вторая половина XVIII-XIX в. – Майкоп, 1995.
8. Карлгоф Н. Указ. соч. 
9. Гордин Я. А. Указ. соч. 
10. Лонгворт Дж. Указ. соч.
11. Бэлл Дж. Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837-1839 гг. Т. 2. – Нальчик, 2007.
12. Потто В. А. Кавказская война: в 5т. Т. 2. – Ставрополь, 1994.
13. Бгажноков Б. Х. Мужество в понятиях адыгов [Электронный ресурс]. URL: http://www.natpressru.info/index.php?newsid=8560 (Дата обращения – 22.03.2018 г.).
14. Цит. по: Шеуджен Э. Адыги (черкесы), XIX век: опыт применения историко-антропологического подхода. – Москва-Майкоп, 2015.

Вестник науки АРИГИ №15 (39) с. 102-107.]]> admin Wed, 23 Jan 2019 00:27:38 +0300 https://arigi01.ru/index.php?newsid=295 https://arigi01.ru/index.php?newsid=295 Аннотация: В статье описывается и анализируется декоративное оформление 22 ковшей из кахатлежа (могильника) Пшиш 1. IX-VIII вв. до н.э. Анализ выявляет три главных орнаментальных мотива, символизирующих языческие культы древних меотов низовья р. Пшиша: земледельческий культ изобилия и плодородия, солнепоклонческий и культ воды или огня. Кроме этого, декор ковшей порядком расположения орнаментальных зон показывает представление древних меотов о трехъярусном устройстве мира.

Согласно орнаментировкам погребальных ковшей Пшиш 1, животноводство уступает земледелию меотов IX-VIII вв. до н.э.

Ключевые слова: орнамент, мотив, таур, фриз, композиция, символ, геометризация, культ, язычество.

Ornament of buckets of the burial ground Pshish

Abstract: The article describes and analyzes the decorative design of 22 buckets from the Kakhatpezh (cemetery) Pshysh 1. IX-VIII cc. BC. The analysis reveals the three main ornamental motifs, symbolizing the pagan cults of the ancient meots of the lower reaches of the river. Pshish: agricultural cult of abundance and fertility, the sun-worshiper and the cult of water or fire. In addition, the decoration of the buckets in the order of the arrangement of the ornamental zones shows the representation of the ancient meots about the three-tier structure of the world.

According to the ornamentation of the funeral buckets Pshish 1, livestock farming is inferior to the meadow farming of the 9th-8th centuries. BC.

Key words: ornament, motif, taur, frieze, composition, symbol, geometrization, cult, paganism.



































В первой половине 90-х годов прошлого века адыгейский археолог Сазонов А.А. проводил исследования древнемеотского кахатлежа на левом берегу реки Пшин. Этот памятник в археологической литературе обозначен как протомеотский могильник Пшиш 1. Исследователь определяет его оригинальным из-за наличия конских захоронений в виде «чучел». Характеризуя культуру протомеотов, он делает вывод, что «это коневоды, искусные бронзолитейщики, и это в значительной степени прекрасно вооруженные воины-всадники, достаточно известные, надо полагать, племенам Северного Причерноморья и Предкавказья по военным кампаниям» [1: 95].

Декоративное искусство протомеотов, довольно ярко отразившееся в металле и керамике неожиданно показывает их земледельцами, тесно связанными с природой, зависящими от нее. Если иметь в виду нартский эпос северокавказцев, который наиболее полно отражает военно-демократический характер северокавказского общества кимерийско-скифской эпохи, составленный на основании данных археологии, то это является убедительным подтверждением обобщения Сазонова А.А.

Но в нартском эпосе адыгов, в основном, отражена жизнь военизированной мужской части общества. На этом основании можно представить адыгских нартов, живущих только за счет грабежа в походах (зекIо). По мнению некоторых историков, традиция набегов, как традиционный образ жизни северокавказцев, сохранилась до XIX века и служила главным средством существования.

Адыгский автор монографии «Нарты и история» Инвер Нагой предлагает в адыгских нартах видеть кимерийцев [2: 95]. Таким образом он разделяет древнее общество адыгов и решает вопрос «зекIо», «балцев» (осетин).

Но этот вариант не решает вопроса социального характера.

В работе «Основы хозяйства в Сочинском округе» И.Н. Клинген пишет: «Народ этот имел возможность выработать самую практичную систему хозяйства, самые разумнейшие приемы обработки, сделать самый счастливый подбор высших и низших культур и наиболее подходящих пород скота...» [3: 91] Речь идет о народе убыхов, считавшихся самым разбойничьим племенем во время русско-кавказской войны. Исследователь замечает у убыхов, населявших территорию и окрестности Сочи, основы переложно-залежной системы земледелия в горах Восточного Причерноморья.

Кто эту систему осуществлял? Конечно, не мужская часть зрелого населения, занятая походами, войной. Ведение хозяйства ложилось на плечи женщин, стариков, несовершеннолетних мальчиков. Таким же образом можно представлять хозяйство адыгских нартов раннего железного века. Вся керамика древнемеотских погребений сделана вручную, возможно, руками женщин. Так, балхарская «сувенирная» керамика Дагестана до сих пор исполняется женщинами вручную. Древнемеотские ковши были погребальной посудой, и на этом основании их можно рассматривать и сравнивать с балхарской продукцией.

В статье анализируется декор двадцати двух сосудов и фрагментов, с помощью которых восстанавливается орнаментация погребальных ковшей кахатлежа Пшиш 1.

Самые древние орнаментированные сосуды кахатлежа Пшиш 1 отличаются оригинальными петлевидными ручками, прикрепленными на корпусе обоими основаниями и взлетающие вверху до уровня венчика. Орнамент их – фризы на корпусе из решетчатых ромбов и шевронов [4: 81]. Кувшины с таким креплением ручек найдены еще в погребениях трех памятников: Николаевском, Псекупском, Кубанском могильниках [5].

На кувшинах х. Кубанского декор, как и на редких ковшах кахатлежа Николаевского, выполнен гравировкой в геометрическом стиле. Эти кувшинчики характерны только для Закубанья. Сазонов А.А. датирует их IX-VIII в. до н.э.

Расчерченные ромбы и ленточные шевроны кувшинов из погребений №108 и №86 кахатлежа Пшиш 1 символизируют, видимо, пахоту, а ромбы кувшина погреб. №108 напоминают хаттскую решетку.

Обращают внимание на себя два ковша с изобразительными сюжетами в декоративном оформлении: серо-глиняный сосуд из погребения №52, украшенный фризом из изображений скачущих зайцев, и черно-глиняный ковш из разрушенного погребения с профилем собаки или волка (Табл. №5-1). На 1-м лучшей сохранности, кроме фриза из семи профильных зайцев на корпусе, на венчике награвирован орнаментальный ряд из вертикальных ромбов в числе 21, а под ручкой – перевернутые рожки козы. Заяц был священным животным у древних хеттов. Его изображение или даже часть (голова, уши) символизировало власть, властителя – tapariali [6]. Но в данном случае ковш сопровождал умершее лицо, не связанное с войной, а связанное с земледельческой или религиозной деятельностью.

Второй ковш с изображением волка (собаки), возможно, объясняется участием или влиянием кимерийцев, которых ряд ученых мыслят как индоиранцев. На этом сосуде, кроме динамичного профиля зверя, никаких изображений нет. Поскольку этот ковш происходит из разрушенного погребения, никаких уточнений сделать невозможно, кроме эстетических. Профиль зверя передает активное движение в беге и очень меткое обобщение формы. Открытая пасть, параллельные косые ноги и хвост крючком вверх, рисуют крайне возбужденное состояние животного, связанное, скорее всего, с охотой (Табл. №3-1).

Остальные сосуды с орнаментом, кроме декоративных мотивов, никаких сюжетов не преподносят. Среди раппортов орнамента заметное место занимают рисунки, называемые Сазоновым «реснички». Это гравировки солнечных или лунных лучей на полусолнцах. На пяти ковшах и их фрагментах «солнечный» мотив подан в форме фриза двухрядного или однорядного. На венчике ковша из погребения №124 награвирован круг из горизонтальных штрихов с «ручкой» вверх. Этот мотив тоже вызывает ассоциацию астрального плана (Табл. №1-3). На ковше из погребения №112 в композицию из двух рядов полулун или полусолнц вкомпонована свастика. Этот мотив обычно трактуется как вращающееся солнце. Возможно, он помещен под ручкой, но верхняя часть с венчиком обломана (Табл. №4-3).

По такому принципу решена композиция на сосуде из погребения №114. Однорядный фриз из перевернутых «полусолнц» с 13-ю лучиками, расположенный под ручкой, включает изображение перевернутых рожек какого-то копытного и три ряда зигзагов на венчике (Табл. №1-1). Подобная орнаментальная композиция на другом ковше из разрушенного погребения. Но сохранность сосуда худшая; ручка отсутствует, на венчике фриз из столбиков семи горизонтальных штрихов, а на корпусе ряд перевернутых полусветил с 13-ю лучиками (Табл. №1-3). Сохранился фрагмент черно-глиняного ковша из погребения №112 с тауром на ручке. Подобный герб зафиксирован на одном из ковшей Псекупского кахатлежа. Здесь также, как на Псекупсе, на корпусе награвирован ряд полусветил с 13-ю лучиками, а по венчику – прямоугольники с хаттской земледельческой решеткой (Табл. №2-4).

На другом фрагменте ковша из разрушенного погребения видны два ряда полусветил, примерно с 13-ю лучиками и ряд прямоугольников на венчике с хаттской решеткой (Табл. №2-5). На сильно фрагментированном ковше из разрушенного погребения символ светила решен иначе. На уровне нижнего основания ручки выполнена ленточная аркада, заполненная вертикальными штрихами, примерно по 13 штрихов в каждой арке (Табл. №4-5).

На втором месте после полусветил в декорировке ковшей кахатлежа Пшиш 1 стоит зигзаг и «хаттская» решетка. Эти два мотива встречены в орнаментике рассматриваемой группы сосудов, как и на ковшах Псекупса, с одинаковой активностью. Большей частью они исполняются на венчике в форме фриза из одного или нескольких рядов зигзага или нескольких решетчатых прямоугольников. Так, зигзаг, как единственный орнаментальный мотив, награвирован на венчике ковшей из погребений №68 и №119 (Табл. №3-5), где по одному ряду (Табл. №3-5). Двухрядный зигзаг украшает венчик ковша из погребения №115 (Табл. №3-4). Зигзаг в виде полосы венчает ковш из погребения, разрушенного водами Пшиша (Табл. №3-2). Пятый пример декора на венчике ковша из погребения №117 в виде тройного зигзага уже упомянут.

Решетка, чаще из 9 окошек, украшает корпус кувшина из погребения №108, располагаясь в виде фриза. В остальных четырех случаях прямоугольники, расчерченные под решетку, награвированы на венчиках в разном числе и с разным количеством окошек. На миниатюрном ковшике из погребения №104 – семь прямоугольников с 9-ю и 12-ю окошками (Табл. №2-1). На ковшах из погребений №112 и разрушенного в виде фриза из вертикальных решетчатых прямоугольников (табл. №2-4,5); на ковше из погребения №79 – фриз чередующихся вертикальных решетчатых прямоугольников и решетчатых треугольников (Табл. 4 - №79).

Кроме описанных мотивов на венчиках ковшей Пшиш 1 встречены группы по 7 вертикальных штрихов, расположенных в двух рядах в шахматном порядке (табл. №2-2) (фр-т из разрушенного погребения); вертикальные «реснички» с семью горизонтальными штрихами (разрушенное погребение) (Табл. №2-3, косые решетки из ряда х-образных фигур) разрушенное погребение (Табл. №1-2, Табл. №4-4 погреб. №70).

В одном случае на венчике ковша выгравирован ряд угольников, по-разному заполненных (Табл. №5-3, разрушенное погребение). В другом случае на венчике ковша х-образные фигуры, фланкируемые вертикальными линиями и столбцами из горизонтальных штрихов, чередуются с решетками из ромбовых окошек (Табл. №4-2, разрушенное погребение).

Просмотр орнаментировки керамических сосудов кахатлежа Пшиш 1 наталкивает на следующие обобщения:

1. Лучевые полукружия иллюстрируют главный солнцепоклоннический культ общины левого берега Пшиша. Символически изображается солнце или перевернутое или зашедшее на западе за линию горизонта. Это символ конца жизни для умершего на этом свете. Хотя здесь мы имеем погребальное выражение культа.

2. На втором месте культ земледельческий, выражаемый «хаттской» решеткой. Этот символ неизменно располагается на венчике, демонстрируя смысл жизни на этом свете.

С ним связан культ изобилия и плодородия, символом которого является «жъогъозэшибл» (созвездие Большая медведица, в дословном переводе «семибратнее»). Символически он выражается числом 7.

3. На равной ступени с земледелием стоит коневодство, символизируемое пластическим изображением лошадиных ушей, которым венчаются ручки ковшей вздымающиеся над всей композицией.
Можно представить, какое значение древние меоты придавали этому животному, если в декоративной схеме мира его символ возвышается над всеми и соединяет с небом, обиталищем богов.

4. Зигзаг – это символ бога Шибле, контролирующего погоду – состояние неба и, в конечном счете, урожай. В иных случаях, особенно когда сглаживается до волны, зигзаг может символизировать водную стихию. В этом смысле ближе к символу небесной влаги косые сетки, образуемые пересекающимися х-образными фигурами (Табл. №1-2, Табл. №3-4).

Треугольный мотив можно мыслить символом гор. Стилизованное изображение зайца логично связывать с погребальным обрядом, обращаясь к более ранней эпохе средней бронзы. Изображение волка или собаки, как уже замечено, связано с индоевропейцами и в данном случае, возможно, являет таур вождя-кимерийца.

Мотив ромба, поскольку он содержит «хаттскую» решетку, на кувшине из погребения №108, тоже можно связать с земледельческой символикой.

Итак, анализ декоративного оформления погребальной керамики кахатлежа Пшиш 1 убеждает в том, что община древних меотов, хоронившая своих умерших на этом кладбище, занималась в основном земледелием и в меньшей степени скотоводством (коневодство, возможно, из другого центра; козы, крупный рогатый скот).

Орнаментация керамики дает какую-то информацию о языческом пантеоне, хозяйственном уклоне и схематичное представление об устройстве «Дуная» (мира).

Выражаю благодарность Сазонову Александру Алексеевичу за благосклонное разрешение публиковать его материалы.

Литература:

1. Сазонов А.А. Ранняя группа конских жертвоприношений протомеотского могильника Пшиш 1 // Археология Адыгеи. – Майкоп, 1995. – С. 95.
2. Нагой И. Нарты и история. – Майкоп, 2012. – С. 95.
3. Клинген И.Н. Основы хозяйства в Сочинском округе. С-Пб. 1897. – С. 91.
4. Сазонов А.А. Протомеотский культовый комплекс в урочище Ленинхабль на реке Пшиш. // Археология Адыгеи. – Майкоп, 1995.
5. Ловпаче Н.Г. Эволюция форм и художественных средств в меотской керамике // Вопросы археологии Адыгеи. 1981. Табл. 1-3,7,8,10.
6. Замаровский В. Тайны хеттов. – М., 1968.

Вестник науки АРИГИ №15 (39) с. 84-92.




]]> admin Tue, 22 Jan 2019 00:00:41 +0300 https://arigi01.ru/index.php?newsid=293 https://arigi01.ru/index.php?newsid=293 Аннотация: Статья посвящена десантной операции, которая была проведена в устье р. Субаши силами Черноморского флота и Отдельного Кавказского корпуса. В статье рассматриваются: планирование и ход десантной операции; задействованные в десанте военно-морские силы и военные контингенты; потери сторон при его проведении. 

Ключевые слова: Субаши, Шахе, Тенгинский полк, Навагинский полк, Черноморский флот, Отдельный Кавказский корпус, десант, убыхи, черкесы.

Abstract: The article is dedicated to the landing operation which was carried out by the Black Sea Navy and Separate Caucasus Corps in the mouth of Subashi River.

There are some issues considering in the article: the planning and the course of the landing operation; naval forces and military contingents in the landing operation; casualties of either sides during the operation.

Keywords: Subashi, Shakhe, Tenginsky regiment, Navaginsky regiment, Separate Caucasus Corps, the landing party, Ubykhs, Circassians. 


С начала XIX в. царская Россия последовательно стремилась утвердиться на важных для нее как в военно-стратегическом, так и торгово-экономическом отношении пунктах Северного Причерноморья. Это утверждение протекало в условиях противостояния с Турцией, которая давно имела свои пункты присутствия в регионе, становившиеся театрами русско-турецких войн в 1806-1812 и 1828-1829 гг.

Наиболее активная фаза русского утверждения в регионе началась после заключения между Россией и Турцией Адрианопольского договора в 1829 г., одна из статей которого гласила: «весь берег Черного моря от устья Кубани до пристани святого Николая включительно пребудут в вечном владении Российской империи» [1: 74]. Таким образом, Турция отказалась от каких-либо политических претензий на Восточное побережье Черного моря, включая и две важнейшие для нее прибрежные крепости – Анапу и Поти.

Уже в 1830-1835 гг. русские экспедиционные корпусы заняли целый ряд прибрежных пунктов как в Абхазии, так и в Черкесии. Вместе с тем, между Гаграми и Геленджиком (были заняты в 1830 и 1831 гг. соответственно) оставалось еще значительное по своей протяженности прибрежное пространство, которое уже в 1833 г. командующий войсками на Кавказской линии и в Черномории ген. А.А. Вельяминов предложил занять связанными между собой крепостями.

К практической реализации этого плана русское военное командование приступило только в 1837 г., и изначально фортификация побережья осуществлялась путем встречного продвижения вдоль него двух мощных военных корпусов, которые в официальных источниках обозначались как «отряд, действующий со стороны Геленджика» (с севера) и «отряд, действующий со стороны Абхазии» (с юга). Оба этих отряда пользовались поддержкой двух отдельных эскадр Черноморского флота, которые фигурировали в документах как «Абхазский отряд судов» (или «первая эскадра») и «Геленджикский отряд судов» (или «вторая эскадра»).

В связи с кончиной ген. А.А. Вельяминова (ум. 27 марта 1838 г.) «отряд, действующий со стороны Геленджика», которым он командовал, был переподчинен ген. Н.Н. Раевскому и несколько позднее стал показательно обозначаться в источниках как «главный действующий отряд на берегу Черного моря». Военно-морскими силами, которые обеспечивали транспортировку и высадку отряда, отныне поочередно командовали вице-адмирал М.П. Лазарев и контр-адмирал С.П. Хрущев.

Пункт при устье р. Субаши (а, точнее, берег между устьями рек Субаши и Шахе) представлял большой интерес для русского военного командования.

Это отмечал еще ген. А.А. Вельяминов, который, в частности, в рапорте от 21 августа 1837 г. писал, что дважды осматривал с парохода прибрежное пространство от р. Пшад до «мыса Константиновского» (т.е. Адлера) и при этом отметил целый ряд стратегических приустьевых долин, а в числе приоритетных для занятия генерал уже тогда выделил устье р. Субаши [2: 35]. Около года спустя (т.е. летом 1838 г.) имело место совещание между командиром Отдельного Кавказского корпуса ген. Е.А. Головиным, командующим войсками на Кавказской линии и в Черномории ген. П.Х. Граббе и ген. Н.Н. Раевским, по итогам которого приустьевая долина р. Субаши была признана одной из важнейших [3: 216-217]. Из последовавшего 15 января 1839 г. предписания военного министра А.И. Чернышева явствует, что Николай I санкционировал занятие в текущем году двух прибрежных пунктов, одним из которых и было устье р. Субаши [3: 223-224].

Состав десантного отряда, предназначенного для высадки при устьях рек Шахе и Субаши, был следующим: батальоны Тенгинского полка №1, 2 и 3; батальоны Навагинского полка №1, 2 и 3; Сводный пехотный батальон, состоявший из двух рот Тенгинского батальона №4 и двух же рот Навагинского батальона №4; Сводный морской батальон; Сводная саперная рота; Черноморские пешие полки №6 и 8. Весь этот экспедиционный корпус, численность которого составляла около 5 тыс. чел., был собран на Тамани, в лагере близ Керченского пролива.

23 апреля к лагерю прибыла эскадра Черноморского флота, которая находилась под командованием М.П. Лазарева и состояла из линейных кораблей «Императрица Екатерина II», «Память Евстафия», «Адрианополь», «Султан Махмуд», «Силистрия», фрегатов «Агатополь», «Тенедос», «Браилов» и «Штандарт», брига «Меркурий», тендера «Легкий», яхты «Орианда», пароходов «Северная звезда» и «Колхида» [4: 510]. На судах эскадры уже находился вспомогательный Сводный морской батальон, численность которого составляла 769 чел.

Еще 10 апреля в преддверии десанта ген. Н.Н. Раевский и кап. Л.М. Серебряков осмотрели приустьевую долину р. Субаши на пароходе «Колхида» [5: 32]. В своем приказе от 26 апреля 1839 г. Н.Н. Раевский отмечал целый ряд сложностей, которые неизбежно будут иметь место при десанте в устье р. Субаши: «Долина, где мы делаем высадку, – писал он, – несравненно уже долин, занятых в прошлом году. Она вся покрыта вековым дремучим лесом, густо перевитым плющем и диким виноградом» [4: 503]. Кроме того, генерал предвидел проблематичность артиллерийской подготовки берега с моря, так как местность на берегу «пересечена несколькими оврагами, которые будучи параллельны морскому берегу, не смогут быть очищены огнем кораблей» [4: 503]. И далее: «Все это ободрит неприятеля, укрепившегося сверх того тремя завалами» [4: 503].

В рассматриваемом приказе Н.Н. Раевского нашел отражение и план предстоящих военных действий при высадке десантных войск в устье р. Субаши. В соответствии с этим планом, первым рейсом десанта надлежало высадиться следующим подразделениям: батальоны Тенгинского полка №2 и 3, батальоны Навагинского полка №1 и 3, а также Сводный пехотный батальон. Эта часть отряда должна была действовать, имея следующее боевое построение: передовое прикрытие (авангард) – батальон Тенгинского полка №2, под командованием ген.-м. В.А. Кашутина; правое прикрытие – батальон Навагинского полка №1, под командованием полк. М.П. Полтинина; левое прикрытие – батальон Тенгинского полка №3, под командованием ген.-м. М.М. Ольшевского; главная колонна (резерв) – батальон Навагинского полка №3 и Сводный пехотный батальон, находившийся под командованием полк. П.В. Вылазкова [4: 500].

Н.Н. Раевский отмечает, что на имеющихся десантных лодках можно транспортировать за один рейс к берегу 2709 чел., и по этой причине каждому из пяти батальонов предписывалось иметь в строю для высадки первым рейсом по 542 чел. (штаб-, обер-, унтер-офицеров, рядовых, музыкантов, артиллеристов) [4: 500]. Остальные военные чины, состоящие в этих батальонах, будут высажены вторым рейсом и воссоединятся с ними по данным Раевским распоряжениям.

Десантные лодки будут состоять под общим начальством кап. 2 ранга В.А. Корнилова и разделены на правый и левый фланги, находящиеся под командованием кап.-лейт. А.И. Панфилова и кап.-лейт. Иванова соответственно. Эти лодки должны двигаться к берегу двумя стройными линиями, причем лодки, составляющие переднюю линию, при этом «продолжают стрельбу из орудий, имеющихся на носу каждого судна, дабы препятствовать неприятелю возвращаться к берегу по прекращению огня кораблей» [4: 501].

Для дополнительной артиллерийской поддержки высадки десанта Раевский задействовал три баркаса азовских казаков, которые должны были подойти к берегу левого устья реки Шахе как можно ближе и «обстреливать своими орудиями берег, прикрывая правый фланг в критическую минуту между высадкой пехоты и выгрузкой артиллерии» [4: 501]. Общее начальство над данными баркасами поручалось войсковому старшине азовских казаков А.Ф. Дьяченко, но при этом каждый из них в частности будет находиться под начальством адъютантов возглавляющего Морской штаб А.С. Меншикова: лейт. Рындина, лейт. Краббе, инженер-пор. Баумгартена. Вместе с тем, казачьи баркасы, двигаясь на правом фланге десантных лодок, должны состоять под командованием кап.-лейт. Панфилова.

В целях наиболее оперативного боевого построения уже высадившегося на берег отряда, десантные лодки, согласно Раевскому, будут продвигаться к берегу «в том порядке, в котором войска, на них нагруженные, должны выстроиться фронтом» [4: 500]. Линия этих судов должна простираться на 200 саженей (около 427 метров) в длину, что обеспечит возможность каждой части отряда высадиться «почти к тому месту, которое она должна занять» [4: 500]. Кроме того, были предусмотрены специальные флажки особенного цвета для каждого из батальонов, которые должны были находиться при их командирах и по высадке служили бы ориентиром для скорейшего сбора военных чинов к предусмотренным пунктам.

После построения на берегу авангард должен быстро «рассыпать» стрелков (т.н. «застрельщиков» или «стрелковых») с резервами и выдвинуться вперед, прикрыв тем самым остальные войска, которые будут выстраиваться либо выгружать артиллерию из десантных баркасов. За авангардом следуют правое и левое прикрытия, каждое из которых «в свою сторону займет пространство между передовым прикрытием и берегом моря» [4: 500].

Артиллерия первого рейса десанта находилась в ведении кап. Гана и состояла из 4 легких орудий, 4 горных единорогов, 2 мортир. Для выгрузки и перемещения этой артиллерии, чтобы не ослаблять военный состав высадившихся батальонов Отдельного Кавказского корпуса, по распоряжению вице-адмирала Лазарева были назначены военные чины Черноморского флота в следующем числе: по 20 чел. на 1 полевое орудие; по 20 чел. на 1 зарядный ящик; по 6 чел. на 1 горный единорог; по 2 чел. на 1 вьючный зарядный ящик.

Вторым рейсом планировалось высадить следующие подразделения отряда: Сводная саперная рота; батальон Тенгинского полка №1; батальон Навагинского полка №2; Черноморские казачьи полки №6 и 8; Сводный морской батальон. Согласно Раевскому, часть этой партии десанта (без уточнений) будет состоять под начальством полк. Манзея. Очевидно, что здесь подразумевались все батальоны за исключением Сводного морского батальона, который будет находиться под командованием кап. 2 ранга Е.В. Путятина, а также прикомандированного к нему батальона Навагинского полка №2. Оба этих подразделения по высадке должны быть задействованы для «взятия штурмом горы, разделяющей реки Шахе и Субаши» [4: 502].

Артиллерия второго рейса должна находиться под командованием штабс-капитана Щербины и состоять из 6 легких орудий, 1 горного единорога и 4 мортир.

Во всем остальном, относительно действий второй партии десанта, Н.Н. Раевский лишь лаконично отмечает, что этим войскам надлежит «исполнять все, что предписано для войск первого рейса» [4: 502]. При этом более точные распоряжения последуют только после их высадки на берег и «по ближайшему осмотру местоположения» [4: 502].

28 апреля эскадра Черноморского флота с десантным отрядом вышла из Керченского пролива в море и достигла близлежащих друг к другу устьев рек Шахе и Субаши 2 мая в 17 час. вечера [7: 496]. На рассвете следующего дня имел место густой туман, который рассеялся не ранее 9 час. утра, и только с этого времени суда эскадры начали выстраиваться в боевой порядок, ориентируясь на предварительно размещенные с парохода «Северная звезда» буйки. На том же самом пароходе была проведена рекогносцировка предполагаемого к занятию прибрежного участка, при которой «было назначено направление каждой части войск для первоначального занятия берега; определено место, на котором отряд должен остановиться, отнюдь не продвигаясь далее, и решено исполнить все сие со всевозможной быстротой» [7: 496-497]. 































Рис. 1. Боевое построение судов эскадры Черноморского флота во время осуществления десантной операции при устьях рек Субаши и Шахе 3 мая 1839 г. Рисунок с копии [7: 509].

На берегу виднелось значительное убыхское ополчение, причем в священной роще при устье реки «под вековыми деревьями человек 500 стояли на коленях и пред ними был мулла в белой чалме» [7: 497]. Это молебствие убыхов, вобравшее в себя элементы друидизма и ислама (что было весьма характерно для черкесских религиозных обрядов того времени), по справедливому замечанию Н.Н. Раевского «предвещало их решимость защищаться донельзя» [7: 497].

Линейные корабли и фрегаты выстроились на расстоянии «полутораста саженей» (320 метров) от берега и, встав на якорь, по сигналу с флагманского корабля, спустили на воду десантные гребные суда. Когда же десантные войска первого рейса были распределены по этим судам, кораблям и фрегатам, был дан сигнал об артиллерийском обстреле побережья, который тут же был начат и продлился 15 минут. «Ужасное действие морской артиллерии принудило горцев оставить прибрежные окопы, коими они укрепили все пространство между устьями рек Субаши и Шахе», – писал Н.Н. Раевский [7: 498]. Вместе с тем генерал отмечал, что на достаточно близком расстоянии от берега горцы «нашли себе безопасное убежище за лесистыми возвышениями и в оврагах, идущих к реке Шахе, параллельно берегу моря» [7: 498-499].

Пребывавший в это же время в Черкесии англичанин Дж. Бэлл также писал, что во время артобстрела берега со стороны моря черкесам «пришлось расположиться за ближними к берегу возвышенностями, могущими наилучшим образом защитить их от пушек и корабельных снарядов, и там дождаться высадки войск» [8: 235]. Вместе с тем Бэлл отмечал, что плотным огнем палубной артиллерии черкесам был нанесен большой урон: «пушки обстреливали долину по всей ширине, черкесские силы вынуждены были разделиться; и, несмотря на исключительную храбрость, показанную теми, кто находился ближе всего к месту высадки десанта, они не смогли избежать полного уничтожения под интенсивным огнем пушек и ружейной пальбы (как очевидно, имевшей место уже после высадки. – А.А.)» [8: 235].

После окончания артиллерийского огня с кораблей десантным лодкам был подан сигнал к отплытию, и они в полном соответствии с объявленным Н.Н. Раевским планом, тут же тронулись к берегу. Три азовских баркаса, согласно этого же плана, двигались на правом фланге линии десантных лодок для дополнительной артиллерийской поддержки высадки десанта.

Необходимость использования казачьих баркасов для дополнительного обстрела берега, по словам Н.Н. Раевского, заключалась в том, что «еще с кораблей виднелись толпы черкесов, спускавшихся с гор левого берега Шахе и переходивших реку вброд у морского прибоя» [7: 498-499]. В своем отчете генерал говорил о значительной результативности артиллерийского огня с этих баркасов, и весьма ярко описывал действия каждого из них. Согласно его сведениям, баркас под начальством Краббе, приблизившись к берегу, вошел в устье р. Шахе и «этим отважным движением прикрыл выстрелами на большое пространство правый фланг позиции» [7: 499]. Артиллерийский же огонь с другого баркаса, находившегося под начальством Баумгартена, пришелся на «толпу черкес, засевших в гуще дерев против самого устья реки (т.е. Шахе. – А.А.)» [7: 499]. Вместе с тем третий баркас, которым начальствовал Рындин, находясь впереди десантных лодок, «врезался в берег» и «открыл спешный картечный огонь» [7: 499]. После высадки десанта этот баркас, отплыв от берега, начал было смещаться вправо для того, чтобы продолжить обстрел, но на его борту неожиданно сдетонировал пороховой ящик, взрыв которого «пробил ладью и поднял на воздух все на ней находившееся» [7: 499]. При этом баркас утонул, а 8 чел. получили серьезные ожоги.

Как и было запланировано, первым рейсом было высажено по два батальона Тенгинского (№2 и №3) и Навагинского (№1 и №3) полков, а также Сводный морской батальон, который включал по две роты из обоих этих батальонов.

Раевский отмечает исключительную важность оперативной высадки войск при проведении рассматриваемой десантной операции: «Никогда, – писал генерал, – порядок и быстрота гребных судов не были столь полезны, как в сем случае. Несмотря на близость эскадры, неприятель встретил десант в 50 саженях от берега (т.е. около 107 метров. – А.А.)» [7: 497].

Действительно, батальон Тенгинского полка №2 был атакован убыхами сразу же после его высадки, когда, по словам Раевского, «толпа горцев хлынула на равнину, лежащую между горою и густым лесом» [7: 499]. Эту стремительную атаку участник событий Г.И. Филипсон в своих мемуарах описал следующим образом: «Неприятель двигался беглым шагом, но без суеты, не стреляя и с обнаженными шашками, вдоль полосы леса прямо на средину нашей линии» [9: 300]. И далее: «Несколько картечных выстрелов не остановили горцев; они продолжали двигаться молча и не стреляя» [9: 300].

М.П. Лазарев, в рапорте Николаю I от 5 мая 1839 г., писал, что атака убыхов «была удержана штыками храброго отряда, подкрепленного двумя горными единорогами и матросами с гребных судов» [4: 510]. Весьма показательно участие в отражении этой атаки моряков (включая офицеров и даже капитанов Корнилова, Панфилова и Иванова), экстренно покинувших десантные лодки для помощи высадившимся войскам. При этом в своем приказе от 4 мая 1839 г. Лазарев выразил недовольство действиями моряков, самовольно оставивших гребные суда, что было причиной «медленности в выгрузке второго отделения десанта и потом разных тяжестей, принадлежащих отряду и необходимых для лагеря» [4: 508].

В своем письме А.И. Веревкину от 16 июня 1839 г., М.П. Лазарев приводит и другие подробности тех событий, которые последовали за высадкой десанта. Он отмечает, что перед сабельной атакой убыхи «открыли чрезвычайно сильный огонь» [6: 121]. О завязавшемся затем сражении между высадившимися войсками и убыхским ополчением адмирал пишет: «рукопашный бой продолжался с полчаса времени; наконец, подоспела артиллерия, открыла огонь, но и тут черкесы в остервенении бросились на орудие и одного из артиллеристов изрубили» [6: 121].

Существенно по иному развивались события для батальонов Навагинского полка №1 и 3, высадившихся на правом фланге, в лесистой части берега. Участник событий М.Ф. Федоров, находившийся в стрелковой цепи батальона Навагинского полка №1, пишет: «едва только подошли к лесу в полном убеждении, что он очищен морскою артиллериею – как были встречены ружейными залпами от горцев, засевших в вырытых ими, параллельно берегу, шанцах» [10: 158]. Этот солдат отмечает, что при ружейном огне убыхов «убыло из цепи несколько стрелков, и даже в рядах нашей роты двое были ранены» [10: 158]. Вместе с тем, продвигавшийся по лесу «отдельно, поротно, развернутым фронтом» батальон начал было атаку, но по проигранному сигналу вынужден был остановиться: «навагинцы», находившиеся на правом фланге и уже в тылу убыхских окопов, открыли по ним огонь картечью и гранатами из двух горных орудий. Артиллерийским огнем убыхи были выбиты из своих позиций и оттеснены после сильной перестрелки.

Вскоре по убыхам, наседавшим на батальон Тенгинского полка №2, был нанесен неожиданный удар со стороны уже занявших лес батальонов Навагинского полка. Согласно Н.Н. Раевскому, убыхи были атакованы батальоном Навагинского полка №3 под командованием подполковника Танского, который «заблаговременно двинувшись из резерва, появился на равнине из чащи леса» и «ударил в штыки во фланг неприятеля» [7: 499]. Кроме того, к этому батальону, по распоряжению Полтинина, присоединилась мушкетерская рота №3 из батальона Навагинского полка №1, которой командовал майор Германс.

Г.И. Филипсон о тех же самых действиях писал, что когда Танский и Германс услышали картечные выстрелы, то они вместе со своими частями Навагинского полка «приняли влево и из опушки леса неожиданно наткнулись на толпу горцев, не подозревавших в лесу наших войск» [9: 300].

О событиях, последовавших после неожиданного удара по убыхам со стороны батальонов Навагинского полка, Н.Н. Раевский пишет: «Черкесы приостановились, начали стрелять и подались назад. Но было поздно: обхваченные с двух сторон, они бились отчаянно в ручной свалке, отступая шаг за шагом» [7: 499]. Очевидно, что батальон Навагинского полка №3, расстроив атаку убыхов своим ударом с фланга, остался в резерве, тогда как батальон Навагинского полка №1, после некоторой перегруппировки, пошел в наступление на убыхов вместе с батальоном Тенгинского полка №2. Вместе с тем развернул наступление на долину и батальон Тенгинского полка №3.

Н.Н. Раевский отмечает, что на левом фланге убыхи, находясь в значительном числе, спускались с горы, которая разделяла реки Шахе и Субаши, и «стремились занять впадающее в море возвышение, на котором были их главные завалы и древний надгробный памятник» [7: 499-500]. По этой причине батальон Тенгинского полка №3 под командованием Ольшевского быстро занял упомянутую выше прибрежную возвышенность и, спустившись на ее уступ, сдержал продвигавшихся сюда после сильной перестрелки убыхов. Более того, с занятого этим Тенгинским батальоном уступа горы был открыт огонь из двух легких орудий по той части убыхского ополчения, которая отступала под натиском Тенгинского (с фронта) и Навагинского (справа) батальонов №2 и 1: «Поражаемые таким образом с трех сторон, – писал Раевский. – горцы, однако же, не бежали, но медленно отступали по равнине, прикрываясь двойной цепью. Новые толпы их, выходя из лесистого ущелья, уносили или заменяли своих убитых и раненных» [7: 500]. Организованный характер отступления убыхов отмечал и Филипсон: «Потеряв много убитых и раненных, они, однако же, отступали в порядке и несколько раз бросались в шашки» [9: 300].

Тем временем был высажен второй рейс десанта, после чего Сводный пехотный батальон был направлен для усиления передового прикрытия и составил его резерв, а Сводный морской батальон – для подкрепления левого прикрытия.

Поддержка Сводного пехотного батальона, по словам Раевского, позволила Тенгинскому и Навагинскому батальонам «сильнее теснить неприятеля» [7: 500]. Когда батальон Тенгинского полка №2, наступая на убыхов, приблизился к подножью горы, разделяющей реки Субаши и Шахе, Кашутин выдвинул из него две роты под командованием подполковника Лебединского, которые заняли эту гору «при жаркой перестрелке с трех сторон» [7: 500]. Вместе с тем, на занятой Тенгинскими ротами горной возвышенности еще оставалось значительное пространство, которое отделяло их от левого прикрытия. Занять это пространство было поручено Ольшевскому, который перенаправил туда оказавшийся в его распоряжении Сводный морской батальон: «Моряки – писал Н.Н. Раевский – в полном порядке взлетели на гору и штыками выбили неприятеля с выгодной позиции в лесу» [7: 500].

Н.Н. Раевский отмечает действия Путятина, командовавшего Сводным морским батальоном, который «занял позицию и держался, не отступая ни шагу», хотя при этом «был осыпаем градом пуль» [7: 500-501]. Во время перестрелки Путятин, получив ранения в руку и ногу навылет, выбыл из строя, и командование морским батальоном принял Метлин.

Батальон Навагинского полка №2 и рота сапер вслед за моряками были направлены для подкрепления Тенгинского батальона №3, командир которого перенаправил оба эти подразделения в распоряжение Метлина, и командование Сводным морским батальоном принял кап.-лет. Глазенап. «Вместе с сим подкреплением с величайшим трудом внесены на крутизну на плечах два горных единорога», – пишет Н.Н. Раевский [7: 501]. Вскоре в условиях сильной перестрелки Метлин начал устраивать засеку, для чего, как очевидно, им были задействованы как моряки, так и саперы.

Вместе с тем Тенгинский и Навагинский батальоны под командованием Кашутина и Полтинина продолжали теснить убыхов, «отступавших с необыкновенною медленностью, чтобы дать время унести своих убитых и раненых» [7: 501]. Раевский отдельно перечисляет потери офицерского состава, которые были понесены при плотном рукопашном бое с убыхами – «у нас убиты при этом: Навагинского пехотного полка подпоручик Колодка и прапорщик Бракер и Колыванского егерского полка подпоручик Павлов; ранены: Тенгинского пехотного полка прапорщик Лутковский и Оренбургского линейного №5 батальона подпоручик Овсянников» [7: 501].

После двух часов упорного сражения батальоны Кашутина и Полтинина дошли до «возвышения, замыкающего прибрежную долину» и, тем самым, «довершили занятие предназначенного пространства» [7: 502]. Вскоре, однако, убыхи, продолжая перестрелку, неожиданно атаковали прикрывавший орудия резерв, который находился у подножья горы, занятой двумя ротами Тенгинского полка: «20 артиллерийской бригады штабс-капитан Щербина, – пишет о дальнейших событиях Раевский, – допустив их на близкое расстояние, открыл огонь картечью; в это время командовавшие резервами, Тенгинского полка поручики Рыков и Можаров, смело ударили в штыки и опрокинули неприятеля» [7: 502]. При этом оба вышеупомянутых офицера получили тяжелые ранения.

После того, как убыхи были оттеснены за пределы долины и отбиты от резерва, перестрелка еще продолжалась. Во время боя два Черноморских казачьих полка, наряду с морским батальоном и саперной ротой, устраивали засеки вокруг занимаемого лагерем места. К 18 час. лагерь был разбит.

Солдат-«навагинец» Федоров о понесенных русскими потерях писал: «не знаю, сколько убыло из строя во всем отряде, но в нашей роте убито 3, истек кровью от раны шашкою – 1; ранено пулями: унтер-офицеров 2, рядовых 7; изранено шашками 7» [10: 161]. Таким образом, убыль только в одной роте Навагинского батальона составила 20 чел.

Согласно данным Н.Н. Раевского, потери сухопутного отряда составили: «убитыми 3-х обер-офицеров, раненными 4-х, убитых и умерших от ран нижних чинов 16, раненных 90» [7: 502]. Потери же среди задействованных в десанте моряков были следующими: «ранен штаб-офицер 1, обер-офицер 1, убит матрос 1, ранено нижних чинов 21» [7: 502]. Таким образом, согласно официальным данным, общие потери десантного отряда составили 137 чел. 

Вместе с тем, потери убыхов были еще большими: несмотря на их самоотверженную борьбу за убитых и раненных на поле боя соплеменников, в руках русских оказалось 48 тел павших убыхов. О понесенных убыхами потерях весьма осведомленный Дж. Бэлл писал следующее: «Я вынужден был вновь сожалеть о потере нескольких исключительных умов этой части края и среди прочих где-то пятидесяти наиболее храбрых ее дворян» [8: 235].

Довольно скоро, когда бой еще не был завершен и перестрелка продолжалась, к Н.Н. Раевскому явилась убыхская депутация, просившая о выкупе тел своих павших соплеменников. Будучи последовательным сторонником установления дружеских отношений с горцами с постепенным и по возможности мирным включением их территории в состав России, Н.Н. Раевский согласился вернуть прибывшим убыхам эти тела без выкупа. Как небезосновательно отмечал сам генерал, такая мера «не есть бесполезное снисхождение» и «внушает горцам благодарность и доверие» [7: 503].

Во время дальнейшей беседы убыхи рассказали Н.Н. Раевскому о причинах, которые «заставили их с таким ожесточением защищать Шахе» [7: 503]. Главной из них было то, что при устье р. Шахе находилась древняя и священная для убыхов роща, и те дали клятву «не допустить неверных до осквернения святыни» [7: 503-504]. Кроме того, приустьевая долина р. Шахе «привольная и более других населенная, была издавна главным пунктом приморской торговли горцев» [7: 504].

Сопротивление, оказанное убыхским ополчением русскому экспедиционному корпусу при устьях рек Шахе и Субаши, действительно было весьма ожесточенным и одним из сильнейших за всю историю военной колонизации черкесского побережья. Несмотря на мощную артиллерийскую подготовку берега, а также оперативную высадку, быстрое боевое построение и значительную численность десантных войск, по всему фронту высадки имели место серьезные столкновения, потребовавшие применения артиллерии, а в случае с передовым прикрытием – еще и сопровождавшиеся плотными сабельно-штыковыми сражениями.

12 мая 1839 г. в устье р. Шахе было торжественно заложено укрепление Головинское (названное в честь ген. Е.А. Головина), которое было построено к концу июня. Это укрепление функционировало до марта 1854 г., когда в связи с Крымской войной оно было упразднено, а его гарнизон – эвакуирован. 































Рис. 2. Укрепление Головинское [11: 378].

Литература:

1. Юзефович Т. Договоры России с Востоком политические и торговые. – СПб., 1869. 
2. Архив Раевских. – Т.2. – СПб., 1909.
3. Центральный государственный исторический архив Грузии. Ф. 416. Оп. 2. Д. 24.
4. Лазарев М.П. Документы. – Т.2. – М., 1955. 
5. Адмирал Л. М. Серебряков: Документы / Сост.: А.О. Арутюнян, В.А. Микаелян, О.С. Баликян // Вестник архивов Армении. – Ереван, 1973. – № 1 (35). 
6. Архив Раевских. – Т. 3. – СПб., 1911. 
7. Несколько указаний о десантах (Отрывки) // Морской сборник. – 1865. – № 2. 
8. Бэлл Дж. Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837-1839 годов: В двух томах. – Нальчик: «Эль-Фа», 2007.
9. Воспоминания Григория Ивановича Филипсона // Русский архив. – 1883. – № 5.
10. Федоров М.Ф. Походные записки на Кавказе с 1835 по 1842 год // Кавказский сборник. 1879. – Т. 3.
11. Военная энциклопедия: Том VIII. Гимры – Двигатели судовые. – СПб.: Тов-во И.Д. Сытина, 1912.

Вестник науки АРИГИ №15 (39) с. 59-67.]]> admin Mon, 21 Jan 2019 23:48:28 +0300 https://arigi01.ru/index.php?newsid=285 https://arigi01.ru/index.php?newsid=285 Аннотация:В статье перечисляются и иллюстрируются археологические и природные памятники, выявленные на Бутковой поляне близ станицы Новосвободной в основном эпохи средневековья: поселения, подкурганные могильники, каменная стена, объекты металлургии, древняя дорога, легендарная скала, пещера, водопад, крепости, мегалитические сооружения.

Ключевые слова:курганы, оборонительная стена, средневековые поселения, железоделательное производство, белореченская культура, культурный слой.

Станичники ст. Новосвободной называют это место «Бутковой поляной» или «Скалой». В старинной адыгейской песне «ОщнэIо зао» (Битва в ущелье) это место называется «ОщнэIо тIуакIэ» – ущелье обуха колуна (топора). Судя по описанию места расположения абадзехских селений Дьячковым-Тарасовым, здесь был аул Хачецокохабль, где адыги (черкесы) добывали железо [1: 8].

Находится поляна в 6 км на восток от станицы Новосвободной в Майкопском районе Адыгеи на притоке р. Псефира Лакруш, что относится к долине р. Фарс. Расположена на левой террасе р. Лакруш – частично на поляне, частично в лесу.

Впервые в археологической литературе Буткова поляна упомянута в статье А.А. Формозова «Археологические исследования пещер в верховьях р. Белой в Краснодарском крае» [2: 71]. Автор делает замечание о том, что в этой пещере обнаружен слой со средневековой керамикой. Этот факт и материалы отражены в отчете А.А. Иессена за 1960 г. (Архив ИИМК АН СССР). В 1993 г. Н.Г. Ловпаче со студентами АГУ проводил на Бутковой поляне инвентаризацию и паспортизацию археологических памятников. В пещере очень бедный и маломощный культурный слой 920-25 см). На поляне мощность культурного слоя, просматривающаяся в обнажениях, доходит до 80 см.

В комплекс входят: 1. Средневековое поселение, занимающее всю Буткову поляну площадью не менее двух гектаров. 2. Каменная оборонительная стена высотою 80 см (4-5 рядов кладки «насухо» с внутренней забутовкой булыжником), длиной 850 м, шириной 3 м. 3. Сталактитовая пещера глубиной 70 м. 4. Шесть курганных групп. 5. Развалины трех каменных строений в лесу. 6. Монументальный скальный навес, составляющий теснину «ОщнэIо тIуакIэ». 7. Водопад высотой 4 м. 8. Древняя каменная скотогонная дорога. 9. Три холма с остатками металлургического производства (железные крицы, куски шлака, железные слитки). 10. Две крепости. 11. Четыре дольмена (испыун). 12. Траншея на валу.

Основная поляна «ОщнэIо тIуакIэ» расположена на каменистой левой террасе берега р. Лакруш, как раз на границе равнины, гор и леса. Почти во всю свою километровую ширину она пересечена старинной стеной, которая в процессе започвования превратилась в вал. Стена тянется с запада на восток. В горной части т.е. на юг от вала, в лесу – некрополь из 100 булыжных курганов. С запада поляны в лесу, судя по подъемному материалу – раннесредневековое поселение. Посреди поляны (за стеной) – поселение развитого средневековья. На север от стены, в поле – позднесредневековое поселение. Рядом со стеной с внешней стороны – три больших холма, похожих на естественные останцы (высота – 1,5-2 м). В юго-восточном углу поляны, на второй террасе реки – сталактитовая пещера. В 300 м ниже по течению – водопад, Скальный навес «ОщнэIо тIуакIэ» и древняя дорога, пересекающая речку над водопадом.

На другом берегу Лакруша, напротив пещеры – укрепленный стеной курганный некрополь и остатки каменных строений. Еще через ручей, текущий параллельно Лакрушу, в 200 м от поляны на восток – поляна «Корчаки», на которой находится курганный могильник, руины крепости, три отдельных больших кургана и 4 полуразрушенных дольмена.

С противоположной стороны от Бутковой поляны – в лощине ручья – еще два объекта, огражденные развалами каменных стен и состоящие из булыжных могильных курганчиков, а также развалов каменных строений.

Все эти элементы природно-археологического комплекса, судя по многочисленному подъемному материалу, связаны со средневековой культурой адыгов и лишь 4 испыуна уводят в древний мир и жизнь горного племени атыхов и апсуа (абхазы) [3: 320-325].

Поселенческий материал с западного края Бутковой поляны и подъемный материал из пещеры показывают касожскую культуру раннего средневековья. Центральная часть поляны со стеной занята поселением также касожской культуры следующего ее этапа. Напольная часть поляны дает материал белореченской археологической культуры позднесредневековых черкесов [4]. Находка в курганном захоронении женщины, бронзовых и серебряных украшений также относит их к белореченской культуре.

Этнокультурная атрибуция выполнена автором в документации, хранящейся в инспекции.

Датировка объектов «ОщнэIо тIуакIэ» осуществляется материалом двух погребений и подъемным материалом путем сравнительно-типологическим анализом. Сделана поперечная траншея стены. Дольмены портального типа и грубой техники исполнения выглядят очень архаичными и могут ориентировочно датироваться концом IV, первой половины III тысячелетия до н.э. [5: 6-7]

Керамика пещеры и западного поселения датируется VIII-Х вв. Керамика центральной части и курганного могильника за рекой Лакруш относится к касожскому периоду XIII-XIV вв.

Древняя дорога и все природные элементы, связанные со старинной песней «ОщнэIо зау» отражают ситуацию XVI-XVII вв. Все крепости типологически должны относиться к Х-ХIII вв.

Для уточнения датировки и этнической атрибуции проверены археологически два могильных кургана и прокопана поперечная траншея на восточном конце вала для определения его конструкции и мощности.

На уцелевшем кургане восточной группы выкопана траншея направлением юг-север от подошвы к центру и осуществлен раскоп квадратного плана 3х3 м. В центре кургана, диаметр которого равен 11 м, высота – 1,10 см, обнаружено погребение в могиле, предположительно прямоугольного плана, вытянутого с юга на север с отклонением к линии запад-восток в 45°. Костяк не сохранился, кроме костей черепа, полуистлевших одной ключицы и одного фрагмента голени. Череп расположен на юго-западе могилы. В противоположном ее конце находится тлен поперечного предмета из органики (дерево или ткань) длиной 65 см, шириной 15 см. Определяется длина могилы, равная примерно 170-200 см при ширине 70-80 см.

Погребенный мужчина (судя по сопровождающему инвентарю) окружали следующие вещи: вдоль могилы с левой стороны от предполагаемого костяка положена железная сабля с напускным перекрестием сложной формы. Длина сабли не очень сильного изгиба = 110 см. В 15 см на юго-восток от сабли против ее середины параллельно ей залегал фрагмент голени, а между костью и саблей лежали два железных предмета под 45° от направления сабли, касаясь острыми концами ее полотна. Это два колющих орудия – типа кинжала и ножа. Возле отсутствующих рукоятей этих орудий находились железная обойма и неопределенный железный предмет.

Против перекрестия сабли в 7 см юго-восточнее черепа рядом с ключицей лежала бронзовая застежка. Возле середины полотна сабли, между голенью и кинжалом и в 10 см на восток от кинжала находились бронзовые колечки. Против середины сабли на юго-восток от нее в 65-40 см обнаружены 12 железных наконечников стрел трехлопастной и листовидной формы, рассыпанные на полосе, длиной 55 см. В конце полосы, вытянувшейся вдоль сабли, сохранились полуистлевшие костяные остатки, видимо, кожаного, но истлевшего колчана. В пределах полосы находились 5 железных малых предметов типа скоб, предположительно деталей колчана.

Курган с описанным погребением воина был обложен кромлехом из булыжника шириной 150 см, расположенным у подножия насыпи. Высота кромхлеха 60 см. См. Таблицу II.

По форме сабли, особенно по тому, что она перекрестная, погребение датируется XIII-XIV вв. По глубине погребение оказалось на уровне основания кургана, который располагался на погребенной почве мощностью 15 см, отделявшей насыпь от скального материка. (Табл. II) Время похорон – поздняя осень, зима.

Был проверен курган центральной части юга поляны (западная курганная группа). Эта насыпь возвышалась с северо-восточного края группы и своей высотой выделялась из массы мелких (сотни низких и малых) подобных искусственных сооружений.

Курган 1 западной группы имеет в диаметре 700 см и высоту 100 см. Вершина плоская. На всю высоту насыпь обложена булыжником. После очистки поверхности насыпи и углубления ее середины оказалось, что этот якобы панцирь является кромлехом кургана.

Погребение обнаружено на середине высоты насыпи немного смещенное к югу от геометрического ее центра.

Костяк удовлетворительной сохранности залегает в направлении восток-запад с небольшим отклонением к югу. Погребенный был положен на спину головой в сторону запада. От левой руки осталась только плечевая кость, немного откинутая в сторону. Правая рука согнута в локтевом суставе и в полностью сложенном положении залегает параллельно туловищу. Отсутствуют кости голеностопных суставов.

Погребенная (женщина, судя по инвентарю) положена в деревянный гроб. Остались железные гвозди от гроба и тлен от досок за черепом. Гроб был в форме трапеции. Со стороны головы ширина его = 65 см. К ногам он сужался на 10-15 см.

Сопровождающий погребальный инвентарь состоял из: 1 – фрагмента железного ножичка, лежавшего у левой половины таза; 2 – железных гвоздей гроба, оставшихся по его периметру; 3 – прямоугольных бронзовых бляшек поясного набора на пахе; 4 – круглых бронзовых бляшек пояса тоже на пахе; 5 – бронзовых лопаточных подвесок на пахе; 6 – серебряной шейной подвески на позвоночнике ниже черепа; 7 – тлена от деревянных досок гроба за черепом; 8 – бронзовой поясной пряжки.

Наверху в булыжную насыпь кургана с востока, со стороны ног вставлен «мыжъосын», каменная надгробная стела.

Курган был недоисследован; возможно, на уровне основания находится еще один погребенный. См. Табл. III.

Погребение женщины относится к белореченской археологической культуре XIV-XVI вв.

Описание таблиц:

Табл. 1. Общий план Бутковой поляны. Табл. 2. План, профиль, содержание курганного погребения восточного кахатлежа. Табл. 3. План, профиль, сопровождающий материал курганного погребения западного кахатлежа. Табл. 4. План и профили поперечной траншеи на валу. Табл. 5. Подъемный материал (керамика) на поляне позднего средневековья.

1 – горло красно-глиняного гончарного кувшина; 2 – ручка красно-глиняного гончарного кувшина; 3 – реконструкция профиля серо-глиняной гончарной мисочки; 4 – фрагмент коричнево-глиняного гончарного сосуда с гребенчатыми полосами. В тесте примесь известняка; 5 – реконструкция верхней части красно-глиняного гончарного сосуда с сеточным полосчато-лощенным орнаментом; 6 – дно с придонной стенкой красно-глиняного гончарного сосуда с черной сердцевиной; 7 – реконструкция красно-глиняного гончарного сосуда с валиком треугольного профиля на экваторе. В нижней части сердцевина серая; 8 – фрагмент стенки гончарного сосуда с частым горизонтальным рифлением. Поверхность красная, сердцевина коричневая. В тесте примесь дресвы; 9 – фрагмент стенки коричнево-глиняного гончарного сосуда. В тесте небольшая примесь кальцита.

Табл. 6.

1 – клык дикого кабана с косым срезом и отверстием для подвески, служивший по предположению инструментом для заглаживания швов в золотошвейных работах – «къуац»; 2 реконструкция профиля верхней части гончарного сосуда – горло и плечики); 3 – фрагмент стенки серо-глиняного гончарного сосуда с широкими (полустертыми) полосами вертикального лощения; 4 – реконструкция профиля нижней половины темно-красного гончарного сосуда с полосчато-торцовым горизонтальным орнаментом; 5 – горло с венчиком красно-глиняного гончарного сосуда; 6 – реконструкция профиля нижней половины красно-глиняного гончарного сосуда с ручкой и рельефным валиком; 7 – реконструкция профиля черно-глиняного гончарного алиркеба с горизонтальным рифлением (алыркъэб – горлянка, сосуд для хранения чего-л.); 8 – железное кольцо; 9 днище черно-глиняного гончарного сосуда с выгоревшей органикой в тесте.

Литература:

1. Дьячков-Тарасов А.И. Записки Кавказского отдела Русского географического общества. Книга XII. В. IV. 2. Формозов А.А. Археологические исследования пещер в верховьях реки Белой в Краснодарском крае // Сборник материалов по археологии Адыгеи. Т.II. – Майкоп, 1961. 3. Марковин В.И. Дольмены Западного Кавказа. – М. 1978. 4. Левашева В.П. Белореченские курганы. Труды ГИМ. Вып. 22. – М, 1953. 5. Ловпаче Н.Г. Отражение международных связей в мегалитах Усть-Сахрая // Международные отношения в бассейне Черного моря в древности и средние века. – Ростов на Дону, 1992.

Сокращения:

1.В. – выпуск 2.ГИМ – Государственный исторический музей 3.ИИМК АН СССР – Известия Института материальной культуры Академии Наук Союза Советских Социалистических Республик.

Вестник науки АРИГИ №16 (40) с. 88-96.

]]> admin Mon, 21 Jan 2019 00:00:47 +0300 https://arigi01.ru/index.php?newsid=286 https://arigi01.ru/index.php?newsid=286 Аннотация: В статье предпринята попытка показать особенности религиозного сознания адыгов на разных этапах истории. При этом основное внимание обращается на синкретичность религиозных верований адыгов, которая проявлялась в сочетании разнородных учений религиозного, антропологического или космологического характера. 

Ключевые слова: адыги, религия, синкретизм, история, общество, сознание

Annotation: The article attempts to show the peculiarities of the Adygs' religious consciousness at different stages of history. At the same time, the main attention is drawn to the syncretism of the religious beliefs of the Adygs, which manifested itself in a combination of dissimilar teachings of a religious, anthropological or cosmological nature.

Keywords: Circassians, religion, syncretism, history, society, consciousness.































Религиозность существует в разных формах и, следовательно, ощущение сакральности, тяга к «главным вопросам» и ожидание ответа на них, чувство единения с чем-то превосходящим человека свойственны и тем, кто не верует в личное и всерасполагающее божество.

Умбэрто Эко

В системе представлений людей важнейшее место занимают понятия духовность, Бог и религия. На протяжении всей истории человечества они являлись принципиально значимыми факторами социально-культурного состояния общества. Имея реальный конструктивный смысл, данные понятия стали одними из краеугольных камней мировоззрения. 

Согласно культурной теории, предложенной американским антропологом К. Гирцем, религия представляет собой систему символов, которая способствует возникновению у людей сильных, всеобъемлющих и устойчивых настроений и мотиваций, формируя представления об общем порядке бытия и придавая этим представлениям ореол действительности таким образом, что эти настроения и мотивации кажутся единственно реальными [1: 120].

В адыгском обществе на разных этапах его развития формировалась система значений, воплощенных в символах. В этом контексте духовность адыгов, как и других народов, можно представить в виде системы унаследованных представлений, выраженных в символических формах, посредством которых передавались, сохранялись и развивались знания о жизни и отношение к ней. 

В истории адыгов знания о жизни и окружающей действительности проявлялись в форме религиозного синкретизма, своеобразное общекультурное явление, проявляющееся в сочетании разнородных учений религиозного, антропологического или космологического характера. Своеобразный отпечаток на религиозное сознание адыгов наложило сосуществование, переплетение, наслоение пережитков языческих верований, элементов христианства и доктрин ислама.

В этой сложной структуре важное место занимают пережитки языческих представлений, отражавшие попытку объяснить в мифологической форме природные явления. 

В книге французского историка Марка Блока «Короли-чудотворцы» рассматриваются основополагающие вопросы, касающиеся верований людей. В частности, он пишет по представлениям о происхождении монархической власти, о чувствах, связывающих монарха с его подданными. Весьма ценными для антропологически ориентированных исследователей фольклора могут быть мысли Блока о том, «как рождаются и как умирают верования, распространенные в крупных человеческих сообществах; что такое умонастроение народа и как оно эволюционирует» [2: 35-36]. 

Известно, что у адыгов в недрах нартского эпоса с глубокой древности закреплялись образные представления об окружающем мире и движении времени. В зависимости от происходивших изменений эти представления менялись. Согласно исследованиям известного культуролога Мирчи Элиаде мифологическое мышление может утратить прежние формы, адаптироваться к новым культурным условиям, однако оно никогда не исчезнет окончательно [3: 24].

Мифологическое мышление являлось формой духовной жизни адыгов. И в наше время реакция адыгов на различные ситуации повседневной жизни и явления окружающего мира остается мифологизированной. При этом следует учитывать, что в мифологическом мышлении есть своя логика. Французский этнолог и социолог Клод Леви?-Стросс писал, что в мифологическом мышлении «работает та же логика, что и в мышлении научном, и человек всегда мыслил одинаково «хорошо» [4: 24]. Мифологическое мышление, будучи предтечей мышления научного, заключало в себе всю сумму человеческих знаний о мире – как духовно-религиозного, так и сугубо бытового характера. Именно поэтому языческие жрецы в древности одновременно выполняли и функции учёных, а различные учебные заведения зачастую действовали при религиозно-культовых центрах.

Религиозный синкретизм адыгов находит наиболее яркое выражение в обрядовой практике. Похоронные и свадебные обряды, празднование первой борозды, сбора урожая, встречи Нового года оказывают определенное воздействие на духовную сферу жизни адыгов. 

Религиозные верования адыгов прошли многовековой путь функционирования. Именно поэтому в их религиозном сознании в виде реликтовых явлений продолжает существовать комплекс верований и обрядов, связанных с языческими представлениями. 

Важнейшей частью духовной культуры адыгов являлось поклонение священным горам, пещерам, источникам, деревьям. Священные горы и священные рощи являлись прообразами современных заповедных мест. В них не разрешалось охотиться и беспокоить диких животных. У каждого аула или селения имелись священные рощи, они создавались отдельными родами. Были и именитые рощи, принадлежавшие отдельному племени, где проводились собрания, моления и посвящения [5: 6].

Объектом культового почитания адыгов являлись также деревья. В то же время адыги прекрасно знали все породы деревьев, внимательно изучали их, выявляя полезные и вредные свойства каждой породы. Все плодовые деревья, а также – липу, ясень, дуб и боярышник адыги считали «добрыми» породами, приносящими счастье. С особым почитанием адыги относились к дубу, которому приписывались таинственные и целебные свойства. Так, в случае заболевания человека на его шею надевали лоскуток материи с кусочками этого дерева. Не меньшее значение адыги придавали различным породам камня. Некоторые из них служили талисманом, обладавшим магической силой.

В истории всего человечества имеется немало примеров, когда целые общества из поколения в поколение функционировали в полном согласии с природой. В этом отношении весьма показательной является жизнь адыгов, которые на протяжении многих веков находились в органичной гармонии с окружающей средой, вызывая удивление у всех посетивших Черкесию в разное время. Гармония с природой и хорошее знание духовных законов помогали адыгам преодолевать страхи, органично вписываться в самую неблагоприятную среду. 

В силу различных конкретно-исторических факторов Черкесия всегда была подвержена влиянию мировых религий. Однако многовековая проповедь христианства и ислама окончательно не вытеснила из жизни адыгов языческие практики. Многие путешественники и ученые, посещавшие Черкесию в разное время, с удивлением писали о тесном смешении у адыгов христианства, ислама и язычества [6: 144].

Вопрос о своеобразии духовных практик адыгов весьма непростой. Скрупулезное и комплексное изучение их особенностей поможет вывести наши знания на новый уровень. Выявление, анализ и описание устойчивых особенностей, характерных для адыгского этнического сообщества относятся к важнейшим задачам гуманитарных наук [7: 200].

Процесс духовного восхождения отдельной личности является достаточно сложным: из тьмы к свету и от невежества к знанию. Для целого же общества формирование системы представлений об окружающем мире проходит через определенные этапы. В этом отношении в духовной жизни адыгов важную роль играли ранние формы религиозных воззрений. 

Немаловажную роль в истории адыгов сыграло распространение христианства греко-византийского толка. В эпоху императора Юстиниана (525-565 гг.) усиливается политическое и культурное влияние Византии на Северо-Западный Кавказ. Именно в этот период Византия через Западную Грузию стала постепенно распространять христианство в среде прибрежных адыгов [8: 25]. 

В адыгских сказаниях упоминаются христианские священники – шогены, которые перед отправкой на Кавказ приобретали некоторые познания в медицине, чтобы заниматься не только духовным, но и лечебным врачеванием своей паствы. 

На территории адыгских племен существовали христианские епархии в Фанагории, Таматархе, Зихополисе и Никопсии. Память о греко-византийцах сохранялась у адыгов еще в XIX в. 

Восприятие христианства адыгами имело свои особенности. Адыгам более близка и понятна была языческая основа христианства с его красочной обрядностью. Несмотря на все усилия, предпринимаемые миссионерами, у адыгов продолжали преобладать народные дохристианские верования. 

Индифферентность адыгов к любой форме религиозной идеологии ученые объясняют особой психологией народа, связанной с характером общественного строя [9: 182-183]. Известно, что новая религия охватила лишь прибрежное население. Однако и в тех местах, где проводилась активная христианская проповедь, наблюдалось своеобразное совмещение новой идеологии со старой языческой. 

Распространение ислама на Северо-Западном Кавказе было связано с экспансией золотоордынских ханов и их наследников – крымских Гиреев.

В 1478 г. крымский хан Менгли-Гирей был возведен на ханский престол в качестве вассала османского султана. Так была создана новая система отношений между Крымским ханством и Османским государством. С этого времени начинается укрепление позиций ислама в равнинных и предгорных районах центрального Кавказа. Однако массовая исламизация адыгов наблюдается лишь с конца XVIII в., когда принятие ислама стало формой борьбы против самодержавия. 

В условиях усиления экспансии России мусульманское духовенство не только проповедовало новое учение, но и участвовало в военных операциях, наряду с князьями и дворянами возглавляло боевые отряды. Вместе с тем исламский фактор не был решающим в борьбе адыгов за независимость. 

Изучение состояния религиозной жизни адыгов на разных этапах истории являлось предметом пристального интереса не одного поколения исследователей. При этом в центре внимания ученых всегда находилась проблема адаптации религиозной догматики к объективно меняющимся условиям жизни. 

Как и у всех народов мира, путь духовных исканий адыгов был сложным и многогранным. На протяжении своей истории они испытали влияние практически всех мировых религий. Тем не менее, ни одно религиозное учение прочно не привилось в адыгском обществе. 

Литература:

1. Гирц К. Интерпретация культур. – М., 2004.
2. Блок М. Короли-чудотворцы. – М., 1998.
3. Элиаде М. Аспекты мифа. – М., 2000.
4. Леви-Стросс К. Структурная антропология. – М., 2001.
5. Хутыз К. К. Охота у адыгов. – Майкоп, 2004.
6. Фредерик Дюбуа де Монпере. Путешествие вокруг Кавказа, у черкесов и абхазов, в Колхиде, Грузии, Армении и Крыму. Т. 1. Перевод с французского В. М. Аталикова. – Нальчик, 2002. 
7. Шеуджен Э. Адыги (черкесы), XIX век: опыт применения историко-антропологического подхода. – Москва-Майкоп, 2015.
8. Новосельцев А. П. Христианство, ислам и иудаизм в странах Восточной Европы и Кавказа в средние века // Вопросы истории. 1989. №9.
9. Бетрозов Р. Ж. Этническая история адыгов. С древнейших времен до XVI в. – Нальчик, 1996.

Вестник науки АРИГИ №16 (40) с. 101-104.]]> admin Mon, 21 Jan 2019 00:00:12 +0300 https://arigi01.ru/index.php?newsid=284 https://arigi01.ru/index.php?newsid=284 «Санджак-Шериф» или «Делиберти»: проблема происхождения черкесского флага в контекстах государствогенеза и геральдики

Аннотация: В 30-е гг. XIX в. адыгское население Северо-Западного Кавказа переживало этап ускоренной политической консолидации, осуществлявшейся на фоне усиления внешней агрессии. Впервые были созданы такие институты как общенациональная присяга на Коране (о прекращении вражды, единстве в вопросах войны и мира), общенациональное законодательное собрание (с функцией верховного суда), коллегиальный орган управления (меджлис), внешнеполитическое представительство (посольство в Османской империи, переговоры с царским военным руководством на Кавказе). Выражением консолидационного процесса стало принятие в 1836 г. национального флага, названного адыгами Санджак-Шериф. В литературе наиболее распространенным мнением является утверждение о том, что как сама идея создания такого флага, так и его геральдическое осмысление принадлежат знаменитому британскому дипломату и публицисту Дэвиду Уркарту. 

Не оспаривая полностью роль Д. Уркарта, в данной статье предпринята попытка анализа собственно черкесских истоков Санджак-Шерифа: местные геральдические традиции (сочетание ключевых символов, стрел и звезд, прослеживается на флаге валия Кабарды первой четверти XIX в., а также на гербе Кабардинской земли в составе российского «Царского титулярника» 1672 г.); значение самого процесса создания черкесского военно-политического союза; роль полномочного посла этого союза Сефербея Заноко. 

Ключевые слова: черкесский флаг Санджак-Шериф, газават, султан-халиф, государствогенез, геральдика, посол Сефербей Заноко, кадий Мехмед-Али, Дэвид Уркарт, герб Кабардинской земли.































В последние несколько лет возрос общественный интерес к государственному флагу Республики Адыгея. Напомним, что он утвержден 24 марта 1992 г. законом Республики Адыгея №2 «О Государственном флаге Республики Адыгея». Государственный флаг РА получил самое широкое общественное признание, об уровне которого свидетельствует учреждение дня адыгского флага, который отмечается ежегодно 25 апреля в Адыгее, Карачаево-Черкесии, Кабардино-Балкарии и в адыгских общинах по всему миру. Тем не менее, уровень исторического знания об истории данного символа остается крайне низким. Так, исторический раздел соответствующей статьи в Википедии состоит из одного предложения: «Флаг был составлен из черкесских атрибутов резидентом британского трона Дэвидом Урквартом в 1836 г., как символ независимой Черкесии в Кавказской войне, к созданию которой стремилась Великобритания» [1]. 

В наши дни, когда реанимировалось идеологическое и конспирологическое восприятие исторических процессов, предполагаемое авторство Д. Уркарта вызвало нападки на адыгский флаг, как подсунутый британскими шпионами «доверчивым горцам». Так, автор, скрывшийся за псевдонимом «Атажукин», пытается внушить своим читателям мысль о том, что адыгский флаг не только не адыгский, но еще и создан идейным противником Российской империи. Об откровенно провокационном характере статьи говорит целый набор уничижительных определений по адресу Д. Уркарта: «один из ведущих русофобов и подлинных пионеров информационной войны против России в XIX веке», «человек без комплексов», «истинный “белокожий” патриот», «классический образец пропагандиста», «дивный цветок» (с дурным запахом), «незабвенная звезда британского «пиар-менеджмента», «британский авантюрист» [2]. 

Очередное преломление теории заговора объясняет историческое явление (в данном случае черкесское сопротивление в годы Кавказской войны) как результат вмешательства внешних сил (которое не анализируется с учетом всех обстоятельств эпохи, но сразу определяется как враждебное, деструктивное, тайное). Понятно, что мнимые английские шпионы (ни один из которых не был пойман и разоблачен в условиях морской блокады Черкесии), не могли роковым образом повлиять на характер русско-северокавказских отношений, на интенсивность и характер политических процессов. Дж. Бэлл, Дж. Лонгворт, Д. Уркарт, как, впрочем, и имам Шамиль, еще не появились на свет, когда народ Черкесии уже сражался против армий могущественной империи. С этой точки зрения, адыгский флаг – это, прежде всего, адыгский символ, отражавший реально происходивший процесс государствогенеза. 

Известный востоковед П. Хенце отмечал в этой связи: «Советские историки, с их приверженностью к конспирологическим теориям, пытались представить черкесское сопротивление как творение Уркарта и англичан, которые последовали за ним, опиравшихся на обиженных турецких пашей, не желавших признавать историческую неизбежность цивилизаторской миссии России на Кавказе. Факт того, что черкесская решимость не уменьшилась после отбытия последнего англичанина, но, напротив, возросла – лучшее доказательство, что у нас есть, в неправильности советской аргументации» [3: 86]. 

По мнению К.Ф. Дзамихова, идейное влияние англичан было одним из существенных факторов внешнеполитического позиционирования черкесского сопротивления, но его не следует переоценивать [4: 19-20]. Дж. Глизон подчеркивает, что, с высокой долей вероятности, принадлежавшая перу Д. Уркарта «Декларация независимости Черкесии», без сомнения, была согласована с военными вождями черкесов [5: 179]. П. Хенце отмечал, что «черкесы сами по себе не были в неведении о большом стратегическом контексте, в котором они вели свою борьбу» [3: 85-86]. Дж. Бэлл, например, сообщал: «Старый Али Ахмет, князь Сючи сказал мне, что Англия и другие европейские державы вмешались в пользу Греции, хотя эта страна не сражалась за свою свободу и четверти того времени, что воевала Черкесия» [6: 69]. 

В научной литературе часто встречается утверждение [7: 93], что флаг независимой Черкесии был изобретен Д. Уркартом (David Urquhart, 1805-1877), секретарем британского посольства в Стамбуле, который уже начал свою карьеру одного из наиболее влиятельных политических аналитиков. В 1834 г. Д. Уркарт совершил краткий, но значимый по последствиям визит в Черкесию, где встретился с военно-политическими лидерами адыгов [8: 49-50; 9: 28]. Несмотря на свой скромный пост, Уркарт организовал и возглавил политическое движение, направленное на коренное изменение британской внешней политики в отношении Османской империи и так называемого «восточного вопроса». Уркарт был необыкновенно воодушевлен тем, как страна размером с Шотландию успешно противостоит «миллиону штыков» могущественной державы. Такая страна, как Черкесия, никогда и никому не подчинявшаяся, по мысли Уркарта, не может быть заполучена в качестве дипломатической уступки. Впечатленный героическим сопротивлением горцев, Уркарт выражает полную уверенность в том, что «Россия никогда не сможет завоевать черкесов Черного моря» [10: 54-55]. С одной существенной оговоркой — если Англия, страна, которая более других ценит свободу и справедливость, окажет Черкесии дружескую поддержку.

Три экземпляра флага объединенной Черкесии были присланы Д. Уркартом, согласно некоторым русским источникам, в июне 1836 г. Уркарт назвал флаг «Свобода» или «Независимость», тогда как сами черкесы назвали его Санджак-Шериф: «В июне месяце прошлого года Дауд-бей (Уркарт, прим. С.Х.) прислал нам для шапсуг, натухайцев и абазехов три одноцветных флага, имеющих посередине белый круг с тремя черными стрелами, это был, по его словам, флаг независимости, присланный королем черкесам» [8: 108-109]. В докладной записке начальника штаба войск Кавказской линии и Черномории (февраль 1839 г.) отмечается, что «флаг этот… называли Делиберти» [8: 178]. Название «Делиберти», очевидно, восходит к «The Liberty», то есть, «Свобода». 

Название Санджак-Шериф означает «Священное знамя»: санджак – тур. «знамя», «провинция», «государство»; шериф – араб. знатный, благородный; шерифы – роды, ведущие происхождение от пророка Мухаммада. Соответственно, Санджак-Шериф можно перевести и как «знамя пророка» [11: 498]. Подобная семантика совершенно оправданна и с формальной точки зрения, поскольку османский султан являлся халифом – главой всех мусульман, обладавшим правом даровать «знамя пророка». По такому же типу образовано османское наименование султанского повеления – хатт-и-шериф – «священная грамота», султанский рескрипт. Представление данного флага как символа священной, религиозной борьбы сопряжено с идеей газавата (в арабской традиции так именовались сражения и походы с участием пророка Мухаммада): с 20-х годов XIX в. сопротивление царистской агрессии считалось черкесами газаватом [12: 77, 311]. 

Необходимо подчеркнуть, что как единственный визит Д. Уркарта в Черкесию в 1834 г., так и последующие англо-черкесские контакты осуществлялись через посредство и в определенной степени руководство полномочного черкесского представителя в Османской Турции Сефербея Заноко (1789, Анапа – 1859, долина Вордобгач в верхнем течении Абина). По крайней мере, без санкции «посла Черкесии» Д. Уркарт не должен был бы брать на себя столь важное дело. Санджак-Шериф привез из Турции депутат собрания по имени Хатажук, компаньон известного военачальника Шурухуко Тугуза. Хранился флаг в ауле главного кадия Натхокуаджа и Шапсуга Хаджиоко Мехмеда-Али [8: 117, 131]. 

Мехмед Хаджи Али-эфенди или мулла Хаджиюк был тем, кто вел переговоры с Д. Уркартом в 1834 г. Дж. Лонгворт называет его «государственным секретарем»: «Россия может похвастать Нессельроде, а Англия – Палмерстоном, то Черкесия имеет своего Хаджи-Оли, такого же, как те двое, совершенного мастера надувательства». Лонгворт признавал, что «Мехмет-эфенди был настоящим патриотом своей страны» [9: 105, 121-122]. В апреле 1837 г. русский источник говорит о Мехмеде-эфенди как о персоне, «играющей в Черкессии политическую роль, подобную роли Рейс-Эфендия» [8: 108] (Рейс-эфенди – от араб. reis, rees – голова, и тур. efendi – титул государственного сановника, а также ученого мужа – государственный канцлер, министр иностранных дел в Турции. Прим. С.Х.). 

Эд. Спенсер ровным счетом ничего не сообщает о роли Д. Уркарта в появлении национального флага, зато подчеркивает, что первый экземпляр флага был вышит руками черкесской княжны, имевшей высокий статус в Османской империи, а честь водружения флага на народном собрании была отдана храброму вождю Хирсис-Султан-оглу (в котором следует признать прославленного абадзехского военачальника из рода Джанчат – Хырцыза Але или Хырцыжъыкъо Аль [13: 50]. Таким образом, идея и процесс появления первого Санджак-Шерифа неразрывно связаны с черкесскими лидерами.

































Герб «Кабардинской земли» 1672 г. См.: РГАДА. Ф. 135. Древнехранилище. Ед. хр. 401. «Титулярник» 1672 г. («Большая государственная книга»). 

Геральдические корни адыгского флага связаны со знаменем вали (старшего князя, пщышхуэ) Кабарды Кучука Джанхотова, на котором изображены «две скрещенные стрелы, обращенные острием верх, и три звезды – символ объединенной Кабарды» [14: 142, рис. 4]. В свою очередь, флаг Джанхотова восходит к гербу «Кабардинской земли», созданному для «Царского титулярника» 1672 г. [15: 49]. Вполне вероятно, что над собранием гербов российских земель в этот период работал присланный австрийским императором к Алексею Михайловичу герольдмейстер Лаврентий Хурелевич (Курелич) [16: 218-219]. 

Парадоксальным образом, составленный, предположительно, западноадыгским князем в Стамбуле (при весьма вероятном участии Д. Уркарта) флаг независимой Черкесии 1836 г. восходит к гербу Кабарды, составленному в Москве в 1672 г. В первом варианте Санджак-Шерифа стрелы были помещены в круг, что может быть следствием заимствования самой идеи из герба, имевшего круглую форму. Е.В. Пчелов отмечает, что в отличие от многих гербов «Царского титулярника» «кабардинская эмблема вообще отличается подчеркнуто геральдизированным характером; примечательно наличие в ней центрального щитка (с полумесяцем), имеющего чисто геральдическую форму» [15: 51]. Данный элемент есть только еще у одного герба этого геральдического свода – у герба «турского салтана». «Сходство геральдических щитков и основных эмблем заставляет думать, – отмечает Е.В. Пчелов, – что прообразом для кабардинского герба послужил турецкий. Основанием для этого было то, что Кабарда, как и Турция, относилась к исламскому миру. А так как она обладала большой самостоятельностью (а не была включена в состав собственно Русского государства, подобно территориям бывших ордынских ханств), то по сути представляла собой единственную мусульманскую землю, находившуюся под верховной эгидой русских царей. Это и было отражено в ее гербе» [15: 51-52]. 

Происхождение второго элемента герба «Кабардинской земли» – скрещенных стрел – Е.В. Пчелов объяснить не смог, но подчеркнул существование такого элемента на гербе «Государь Иверские земли» этого же гербовника. Исследователь подчеркивает вероятность того, что эта эмблема (скрещенные стрелы) могла бытовать в адыгской среде, «в том числе, и в роде князей Черкасских, представители которого в какой-то степени могли оказать влияние на создание кабардинской эмблемы “Титулярника”» [15: 52].

Родственно и политически связанный с кабардинской знатью Сефербей Заноко (его отец, основатель города и крепости Анапа Мехмед-Гирей Зан являлся родным дядей Атажуки Хамурзина, валия Большой Кабарды [17: 370]) мог использовать местный геральдический опыт при создании Санджак-Шерифа. Скрещенные стрелы семантически могут быть связаны с клятвой в священном месте. У адыгов существовала практика принесения клятвы в священном месте, во время которой стороны в знак нерушимости договора ломали стрелу. Так, после принесения клятвы, обета и при скреплении договора стороны ломали стрелы и оставляли их в знак нерушимости слова в Татартупе [18: 136]. 

































Келлогг М.К. (Miner Kilbourne Kellogg, 1814-1889).

Портрет Зефир-Бея (Сефер-Бея Зана), известного черкесского вождя, аристократа, военного лидера и дипломата. Константинополь, 1845 г.

С. Заноко являлся единственным полномочным черкесским лидером, способным санкционировать создание флага. Дж. Бэлл подчеркивает то обстоятельство, что отбытие Сефербея в Стамбул не было его личным делом, но что предварительно он объездил различные области Черкесии и заручился поддержкой «вождей и влиятельных персон, чтобы добиться своего назначения в качестве посла, коему поручено будет обеспечить краю помощь зарубежной державы» [19: 174].

Российский посол в Турции Бутенев в письме барону Розену, командующему Кавказским корпусом, подчеркивал это важнейшее обстоятельство: «Он (Сефербей, прим. С.Х.) имел у себя письменно род полномочий, скрепленных печатями около 200 горских узденей и начальников» [8: 101]. Период, когда Сефербей совершил объезд различных районов Черкесии, по всей видимости, относится к лету и осени 1831 г. В это время он упоминается в состав руководителей народного собрания, которое перемещалось из района Майкопа на Большой Зеленчук, с целью консолидировать население и привести его к присяге [20: л. 79]. Если С. Заноко был политическим лидером собрания, то его военным лидером был избран кабардинский князь Асламбек Бесланов [20: л. 94]. В Турцию С. Заноко отплыл втайне от русских властей весной 1832 г. [21: л. 2–2об.].

Согласно русскому источнику, английский посол лорд Понсонби вел переговоры с князем Сефер-беем, который прибыл в Константинополь в качестве «уполномоченного старшин двенадцати кавказских племен для переговоров с турецким правительством и английскими представителями в турецкой столице; о ходе этих переговоров Понсонби лично писал Беллу» [22: 103]. «Лига, послом которой был назначен Сефир-Бей, состояла из следующих двенадцати провинций: Натухач, Шапсуг, Абазак, Псадуг, Темиргуй, Хатукой, Макош, Бесни, Башилбай, Тебердех, Браки и Карачай» [6: 338]. Поскольку в Абадзехии, Бесленее, Башильбае, Карачае и на Теберде (так называемые «тебердинцы» русских документов [23: 4]) в этот период (с 1821 г.) присутствовали хаджереты-кабардинцы, игравшие весьма значительную роль в организации черкесского сопротивления [24: 4об.], то С. Заноко представлял в Стамбуле также и «вольных кабардинцев» (по выражению Ростислава Фадеева) [25: 162]. Только среди князей Атажукиных насчитывалось 9 хаджретов: среди Кайтукиных – 15; среди Мисостовых – 5.

Важно, что Сефербей воспринимал Санджак-Шериф как подобающий символ черкесской борьбы и лично направлял его экземпляры своим соратником в Черкесию. Так, в январе 1838 г. отряд, направленный из Анапы, захватил и сжег его двухмачтовое судно в гавани Озерека, но порох и флаг черкесы успели доставить в аул Остагай, где проживал влиятельный член меджлиса Мансур Хаудоко (Шупако) [6: 354; 8: 136-137].

Название Санджак-Шериф можно расценить и как стремление поддержать политическую, и религиозную связь с Османской империей, и как дань традиции, согласно которой главным знаменем черкесов считался тот флаг, который присылал им султан. Поскольку Сефербей Заноко был де-факто послом при султанском дворе, то санкционировать он должен был именно такое знамя, которое должно было подчеркнуть статус Черкесии как вассального государства в составе Османской империи. 

О практике жалования султанского знамени одному из наиболее авторитетных князей сообщал в 1812 г. подполковник Буцковский, отметивший, что старший князь Бесленея Мурзабек Каноков имеет «султанское знамя, около коего в военное время собираются все подвластные ему народы» [26: л. 3]. Под этими народами имелись в виду абазинские (ашхарские) общества. Это сообщение можно трактовать также и как объединение всех закубанских владений под символом османского сюзеренитета.

Итак, Санджак-Шериф стал отражением жертвенной борьбы черкесов за независимость и появился в условиях ускорившейся социально-политической трансформации. Его создание связано не только с деятельностью Д. Уркарта, ведущего лоббиста идеи военно-политической поддержки черкесов со стороны Великобритании, но и с постоянным черкесским представителем в Стамбуле С. Заноко. Геральдические истоки флага связаны с Черкесией, Кабардинским феодальным владением, историей князей Черкасских и уходят в период интенсивных военно-политических и культурных контактов с Русским государством. 

Литература:

1. Флаг Адыгеи. URL.: 
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A4%D0%BB%D0%B0%D0%B3_%D0%90%D0%B4%D1%8B%D0%B3%D0%B5%D0%B8 
2. Атажукин Р. Под нашим знаменем не нашего авантюриста (Памяти «незабвенного» героя информационной войны). 29 сентября 2017 г. // http://cherkesleaks.ru/glavnoe/pod-nashim-znamenem-ne-nashego-avantyurista/ 
3. Henze P.B. Circassian Resistance to Russia // The North Caucasus Barier. The Russian Advance towards the Muslim World. – L.: Hurst & Company, 1992. – P. 62–111. 
4. Дзамихов К.Ф. Из документальной истории Кавказской
войны: «Декларация черкесской независимости». – Нальчик:
Издательство КБИГИ РАН, 2014. – 64 с.
5. Gleason J.H. The Genesis of Russophobia in Great Britain. A Study of the Interaction of Policy and Opinion. – Cambridge, 1950. – IX (Preface), 314 p. 
6. Бэлл Дж. Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837–1839 годов. В двух томах / Дж. Бэлл. Пер. с англ. К.А. Мальбахова. – Нальчик: ГП КБР «Республиканский полиграфкомбинат им. Революции 1905 г.», издательский центр «Эль-Фа», 2007. – Т. 1. – 408 с. 
7. King Ch. The Ghost of Freedom. A History of the Caucasus. — Oxford University Press, 2008. – 291 p. 
8. Шамиль – ставленник султанской Турции и английских колонизаторов. Сборник документальных материалов / Под ред. Ш.В. Цагарейшвили. – Тбилиси, 1953. – 561 с.
9. Лонгворт Дж.А. Год среди черкесов / Пер. с англ. В.М. Аталикова. – Нальчик «Эль-Фа», 2002. – 542 с.
10. Robinson G. David Urquhart. Some Chapters in the Life of a Victorian knight – errant of Justice and Liberty. – Oxford: Basil Blackwell, 1920. – XII, 328 p.
11. Миллер А.Ф. Мустафа-паша Байрактар. Оттоманская империя в начале XIX века. – М.-Л.: Издательство Академии наук СССР, 1947. – 507 с. 
12. Адыгские песни времен Кавказской войны. – Нальчик: «Эль-Фа», 2005. 438 с.
13. Спенсер Эд. Путешествия в Черкесию / Пер. с англ. Н.А. Нефляшева. – Майкоп: РИПО «Адыгея», 1994. – 153 с. 
14. Максидов А.А. Знамена кабардинских князей и дворян // Генеалогия Северного Кавказа. – Нальчик: «Эль-Фа», 2003. – № 5. – С. 141-144.
15. Пчелов Е.В. Кабардинская земля в царском титуле и русской государственной геральдике XVI – начала XX века. – Нальчик: Изд-во КБНЦ РАН, 2007. – 86 с.
16. Лакиер А.Б. Русская геральдика / Худ. Б.А. Лавров. Подготовка текста и послесловие Н.А. Соболевой. – М.: Книга, 1990. – 432 с.
17. Кабардино-русские отношения в XVI-XVIII вв. / Под ред. Т.Х. Кумыкова, Е.Н. Кушевой. Составители: Н.Ф. Демидова, Е.Н. Кушева, А.М. Персов. – Т. II. – М.: Издат-во АН СССР, 1957. – 424 с.
18. Ногмов Ш.Б. История адыхейского народа. Составленная по преданиям кабардинцев / Вступ. статья и подготовка текста Т.Х. Кумыкова. – Нальчик, 1994. – 232 с.
19. Бэлл Дж. Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837-1839 годов. В двух томах / Пер. с англ. К.А. Мальбахова. – Нальчик: ГП КБР «Республиканский полиграфкомбинат им. Революции 1905 г.», издательский центр «Эль-Фа», 2007. – Т. 2. – 328 с.
20. Дело о восстании абазехов и других горских племен. 1831 г. // РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 42. 125 л. 
21. Рапорт Анапской крепости коменданта ген.-м. Вышеславцова командующему войсками на Кавказской линии и Черномории, господину ген.-л. и кавалеру Вельяминову, от 23 мая 1832 г. // РГВИА. Ф. 13454. Оп. 8. Д. 9. Л. 2-2 об.
22. Из истории происков иностранной агентуры во время кавказских войн // Вопросы истории. – 1950. – № 11. – C. 101-125. 
23. РГВИА. Ф. 14257. Оп. 3. Д. 390: О поселении вновь покоряющихся горцев внутри наших кордонных линий на землях покорных нам туземцев. 17 октября 1856 – 5 декабря 1857 г. – 30 л. 
24. Антропов. Описание закубанцев // РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 73. Л. 1-7об.
25. Фадеев Р.А. Кавказская война. – М.: Эксмо, 2003. – 640 с. 
26. Военно-топографическое и статистическое описание Кавказской губернии и соседствующих ей горских областей, сочиненное свиты Е. И. В. по квартирмейстерской части подп. Буцковским. 1812 г. // РГВИА. Ф. 414. Д. 300. Документ предоставлен М.Н. Губжоковым. ]]> admin Sun, 20 Jan 2019 01:50:29 +0300